А потом приходит весна

У Клауса круги под глазами. Большие, огромные. От недосыпа, от бесконечной череды наркотиков, от размазавшейся подводки. И веснушки. Прямо на этих самых кругах под глазами. Россыпь маленьких пятнышек от ресниц и до носа. Весной их становится больше. Как и бессонных ночей, наркотиков и безумной тоски. Казалось бы – уже всё хорошо. Всё правильно. Так, как и должно быть. Миру не придёт конец, не сейчас, во всяком случае, и даже не через пару десятков лет. Клаус уже вроде бы справляется. Со своими-чужими мертвецами, с паникой, и даже с некоторыми зависимостями. Казалось бы. Вроде бы. А потом приходит весна. Пятый не понимает и думает, что никогда не поймёт – как можно быть настолько слабым и настолько сильным одновременно. Так ненавидеть всё это, такими жалкими способами пытаться сбежать от проблем, и в то же время продолжать с этим жить. Более того – с такой невозможно-трезвой уверенностью отвечать «нет» на вопрос «Хочешь ли ты умереть?», так настойчиво отказываться от собственных мыслей о том, что «возможно больно будет только несколько секунд, а потом будет легко», так громко и ярко продолжать то, что нормальному человеку захочется закончить любыми способами гораздо раньше 30 лет. Пожалуй, за это Пятый Клауса действительно уважает. Хоть и давно забросив попытки понять. По подоконнику стучат капли, которые ещё пару часов назад были свежевыпавшим снегом. У Клауса в груди стучит сердце, попадая аритмией в такт мартовской капели. Если подумать – все сладкие запахи раздражают одинаково сильно. Если подумать – Пятый приходит к выводу, что наверное он мазохист не хуже Клауса. Потому что чёртовы сэндвичи с арахисовой пастой и зефиром лежат на том же столике, на котором сидит Четвёртый, от которого пахнет скуренным косяком, приторным ликёром и сладкой ватой в эквиваленте откровенно-девчачьей туалетной воды. Сладкие запахи раздражают. Но если они способны заглушить всю ту горечь, что внутри, то, пожалуй, их можно терпеть. Клаус сначала долго-долго смотрит, улыбаясь, а потом так же долго дышит почти в губы, наклонившись вперёд так сильно, что голова начинает болеть от исказившейся перспективы. Это было почти привычно, но привыкнуть всё никак не получалось. Пятый старался. Он вообще очень много старался в последнее время. В основном – ради других. И совсем немного – ради себя, потому что он и так сошёл с ума в достаточном объёме там – в пустоте постапокалиптического будущего, и теперь примерять на себя чужое безумие совсем не хотелось. Не хотелось, но когда его вообще спрашивали? А вот губы у Клауса горькие. Как полынь. А где полынь – там и абсент. Ну, или погосты... Клаусу одинаково подходит и одно и другое. А лучше бы не подходило ничего из этого. Пятый не закрывает глаза. Только подаётся немного ближе. Поцелуи – это просто поцелуи. Просто необходимость. Ещё одна странность, выбивающаяся из привычной картины чудом уцелевшего мира. Пятый не возражает. Он старается не думать. Если задуматься – всё становится в сотни раз сложнее. Пятый считает веснушки, удары сердца между ударами капель, секунды и выдохи. Пятый считает, что уж лучше абсент.