in the worst way

Ни дня, чтоб его что-нибудь не бесило. В грубых ладонях его крошится бутылочное стекло. — Почему, блять, я? — Цедит он сквозь зубы. Тога прекращает любовно наглаживать стилет и бросает на него взгляд искоса. — Мастер так сказал, — отвечает за нее Твайс. Бакуго разворачивается к нему на стуле, скалится злобно — это он давно должен был стать Мастером, а не бегать по тупым поручениям. Правда, с его авторитетным мнением в Альянсе почему-то никто не соглашается. — Баку-ччи такой зайка, — мурчит Тога из-под барной стойки. Бакуго игнорит ее, еле сдерживая позыв проблеваться, не смотрит на Твайса, когда тот вытягивает ее за шиворот. Бакуго уходит до того, как они присасываются друг к другу. С помятой фотки ему лыбится парень из UA, назначенный Мастером для слежки, — зубы как у аллигатора и педовский хаер Хейли Уильямс. Бакуго прищуривается, рвет его на части, пуская пепел по ветру. Зима пиздец какая холодная. Завязанный петлей шарф нихуя не греет. Он подкарауливает его в молле с друзьями, просто смотрит издалека. Его зовут Киришима Эйджиро, и он весь такого жестокого красного цвета, что Бакуго аж закусывает щеку в восторге. Подойти поближе Бакуго не то чтоб ссытся, просто не хочет. Пока пусть так. — Пошла нахуй, — он приветствует Тогу с порога, не дает ей подняться. Она все равно хватает его за ногу, и Бакуго приглядывается — лицо ее в крови. У стены валяется теплое тело. — Ужин, Баку-ччи, — она не обижается, даже когда ее отпинывают в сторону, только играет невесть откуда взявшимся ножом и клацает лезвием о клыки. Бакуго помогает ей оттащить труп в морозилку. — Вот же сука бешеная, — восхищенно шепчет он, держит ей волосы, пока она наклоняется снова и снова, пьет торопливо, взахлеб. У нее с носа пузырится красная слизь, и она урчит совсем по-звериному. Бакуго молча наблюдает, как она морфирует в паренька лет двадцати. Он не выясняет, кто ей достался, вообще ничего не говорит. Даже в чужой шкуре Тога остается Тогой. Сам он переходит к решительным действиям только через неделю сталкинга — Киришима Эйджиро, второй курс, семнадцать лет, стремная прическа и классный квирк. Это весь набор сведений, но Бакуго по жизни перебивается крохами. Он поднимает черные очки с переносицы на лоб. — Привет, — рывком отодвигает стул и садится к нему за столик. Киришима переводит взор с телефона на него, наклоняет голову. В жизни его улыбка еще дебильнее. Бакуго ни капли не интересно.

***

То, что Киришима общительнее собаки, он понимает в первый же день знакомства. То, что Киришима пидор, — немного позже. — Ашидо Мина, моя одноклассница, — на прогулке он представляет Бакуго какую-то деваху. Бакуго ради приличия окидывает ее беглым взглядом, кивает слабо. Она вся разноцветная и странная что пиздос, но фигура у нее огонь. Бакуго целых две секунды пялится в ее розовое декольте. — И лучшая подруга! — Добавляет она, и Бакуго тут же забывает ее имя. Киришима охотно двигается ближе, стоит ей взять его под локоть. За месяц вот таких безобидных променадов по набережной Бакуго узнает о нем больше, чем можно нарыть в досье. Естественно, придурок никак не связывает их встречу и участившиеся инциденты на территории UA. К прогулкам постепенно прибавляются звонки — всегда в самое неподходящее, сука, время. Бакуго в такие моменты либо расчленяет очередную жертву Тоги, либо напару с Твайсом оттаскивает ее от Даби. Либо штаб их на полчаса превращается в смесь борделя и притона. Бакуго стыдновато даже. — Хэй-хэй, — щебечет Киришима в трубку. Бакуго бурчит ему приветствие и обтирает кровь о штаны, зажимая микрофон. За стенкой ебутся тогавайс, а выйти ему рил некуда. — Чё, завтра в кино пойдем? — Он прибавляет громкости и топает как слон, чтоб навязчиво намекнуть на «потише, суки!», но Твайc там, должно быть, раскопировал свою шалавень до трех бесячих экземпляров и устроил оргию. Такую какофонию Бакуго просто не в силах переорать. — Что там у тебя происходит? — Киришима роняет короткий смешок, но явно смущается. Бакуго думает недолго, но все же предпочитает правду. — Да соседи трахаются, — тут же выдает он. — Кролики ебаные. От этого Киришима будто бы запинается на фразе и роняет телефон. Бакуго терпеливо ждет, когда его отпустит тупняк, закатывает глаза от его нервного лепета насчет завтра. Тога за дверью верещит как резаная, и Бакуго очень надеется, что ее действительно режут. Ну, киноквест с Киришимой проходит без запинки. Бакуго даже покупает ему попкорн и весь вечер героически сносит его треп.

***

К весне Киришимино пидорство оттаивает вместе с говном. — Ты чё, ебанутый? — Искренне интересуется Бакуго, подпирая голову кулаком. Киришима цокает языком, убирая сэлфи-палку в рюкзак, но фронталку так и не выключает. Бакуго очень хочется взорвать его «гэлакси», но палить свой квирк он не может. Киришима такой обычный и вместе с тем непосредственный дурачок, что Бакуго даже ждет встреч с ним раз в три дня. Слушать рассказы про его друзяшек и каких-то там знакомых женатых долбоебов ему не шибко в кайф, но, стало быть, Киришима ему доверяет. Уже что-то. У него подвороты по щиколотки и кроксы, блять, стремные пвхшные кроксы ядреного красного цвета с носками, и Бакуго требуется весь март, чтоб привыкнуть к его лукам городского расчудашки. Потом даже как-то похуй на выгулах. В апреле Киришима переходит на третий курс. — Я все еще почти ничего о тебе не знаю, — он застенчиво крутит в пальцах шнурок толстовки с Малиновым Бунтарем, ковыряет мороженое картошинкой фри и отправляет в рот. Бакуго залпом выпивает свой двойной эспрессо. — Ну, я работаю мясником тут недалеко, — он почти не пиздит, если чё. Погода захуительная, птички раздражают над ухом, и они сидят в KFC у открытого окна. Киришима подсасывает коктейль и до сих пор пытается кокетничать с ним. Бакуго томно фантазирует, как ставит ему симметричный шрам на левом веке, только шире и во весь ебальник. Тога любит пустые глазницы. Он везде платит за двоих, как истинный джентльмен, хоть в сторону Киришимы у него ноль намерений, кроме сугубо гуро. Киришима просит позвонить вечером и красноречиво хлопает ресницами, ждет, пока его возьмут за руку или еще какую дурь. Бакуго специально притворяется таким же дебилом. Ну, обещания он сдерживает всегда — их ебобо компашка как раз нуждается в небольшом приключении. Чисто чтоб напряжение сбросить. Тога аж приплясывает от радости. — Баку-ччи самый лучший! — Она кружится на месте и типа случайно швыряется в Бакуго кинжалом, и Бакуго умело уворачивается, пизданув по ней залпом в упор. Она отлетает куда-то под бар, и Бакуго не спешит ее доставать. Твайс за стойкой тяжко вздыхает. — Уймитесь, без вас башка трещит, — умоляющим тоном просит он, одной рукой стаскивая маску, другой надевая. Бакуго и рад бы его не провоцировать, однако это ж все его тварина — Тога вылазит из-под разбившихся бутылок и вновь кидается на него. А Бакуго всегда рад отхуярить женщину, прошу вас, мадам, тычка в свисток онли для такой мелкой мрази. Сильвупле, ебать. — Ша, курва, — Бакуго быстро заламывает ее белые руки, выбивает нож. Она все равно успевает неглубоко зацепить ему бок, за что платит волосней — Бакуго чутка подпаливает ей затылок и прям наслаждается визгами, прикладывает ее пару раз головой о стол, чтоб завалила еблет. Это их обычные развлечения, но охота чего-то новенького. Тога блестит заплывающим глазом, дышит часто — у, стерва дикошарая, думает Бакуго, туже выворачивая ей суставы. В приглушенном свете лампочки она еще сильнее похожа на что-то типа его малой сестрицы — такая же белобрысая и поехавшая, с единственно истинной любовью к садизму и агрессией со всех мест. Может, когда-нибудь она действительно могла бы быть ему сестрой, да только родаки его померли давным-давно и уж точно ни в жизнь не выродили бы второе такое же чудище. Бакуго все равно присматривает за ней и одновременно убил бы суку нахуй, разобрал бы ее кошачьи кости и тоже осушил бы труп через трубочку — ее любимое блюдо. Твайс расстроился бы, наверное. Всегда расстраивается, когда Бакуго отрывает бошки ее клонам. Тога называет это идеальным уик-эндом — иногда Мастер разрешает им покуролесить. Бакуго набирает Киришиме, как и обещал. — Приходи ко мне на работу. Угол Аокигары и Инсена, возле станции Эспа, — сразу начинает Бакуго. Тога на полу доедает отрезанную кисть пацана с кассы. Его хилое выпотрошенное тельце уже висит вниз головой в цехе охлажденки, чтоб кровь в ведро стекла. Киришима прилетает за полчаса, даром что воскресенье и народу на улицах дохуища. На нем как всегда все яркое и аляпистое, и Бакуго аж стремно, что у всех вроде норм ребята, а у него такое вот чмо. Он сдвигает форменный козырек чуть набок и выпрямляется за прилавком с самым невинным видом, поправляет белые латексные перчатки. Киришима аж светиться начинает. — Добрый день, чего изволите? — Кривляется Бакуго под минутным порывом. Обратившаяся в покойного клерка Тога выходит из подсобки, прицепляя бейджик к кармашку. Руки у нее в кровище, но они ж типа тут играют в мясников. Бакуго нежно проводит пальцем по рукояти тесака. — Даже не знаю, все так круто выглядит, — Киришима смеется, осматриваясь, залипает на витрины с субпродуктами и окороками. Где-то там в мармите со свиными почками Бакуго забыл печенку кассира, ну и ладно, пойдет. У Киришимы, кажись, и так радости полные штаны. — Рекомендую вырезку! Бакуго по ней лучший! — Голос у Тоги теперь мужской и чуть сиплый, и Бакуго морщится, тыкая ее в бок локтем. Да, вырезки он нахуярил полную морозилку. Техничкин труп тоже еще не остыл. Они мило беседуют, и Тога-клерк успешно прикидывается старшим по смене, отпускает Бакуго-мясника пораньше и взвешивает им с собой мраморной говядины и колбаски за счет заведения — нихуяшеньки это не свидание, идиотка. Просто Бакуго имел глупость при ней пригласить Киришиму на барбекю, раз уж ему так нравится мясо, а Бакуго по счастливой случайности обожает разделывать. Животных, людей, какая разница. У мертвяков одинаково стеклянные глаза. Недоеденный Тогой мизинец Бакуго вовремя отпинывает под кассу. Они прекрасно проводят время за мангалом во дворе. Киришима таращится на него с таким влюбленным видом, будто в крашеной головешке его рил ниточка вместо мозгов.

***

— Так, четыре литра на двести миллилитров это где-то двадцать дней, поняла? — Наставляет ее Бакуго. Тога кивает резко, обгладывая берцовую кость, — ей так понравилось играть в магазин, что теперь они ходят туда каждый день, и никто так ничего и не заподозрил. Тога неплохо управляется за кассой и на приемке, пока Бакуго в кухне мирно жарит человеческие бургеры и придумывает, куда б еще сводить своего малахольного. Идиллия, блять, не иначе. — Оки-доки! — Тога закидывает ногу на ногу, принимаясь за леденец из замороженной крови. Она так вкусно причмокивает им, что у Бакуго тоже рот наполняется слюной. Он понимает, что по двести миллилитров ей мало, самый минимум, и она выхалкала бы все сразу, дай ей волю. Но в теории у них двадцать дней. Потом кровь клерка кончится, и им придется искать новое развлечение. Если честно, Бакуго немного подзаебывает такая жизнь, потому что по части веселух он главный, а Тога вечно нарушает правила. С Твайса вообще спроса нет. Киришима с ним треплется, как флаг на ветру. К концу апреля Бакуго знает про него все, в том числе и его расписание — Альянс совершает еще пару терактов на их территории, вроде как с жертвами в преподавательском составе. Бакуго делает вид, что узнает все из новостей, и регулярно провожает Киришиму до кампуса, разыгрывает из себя заботливого уебана. Киришима покупает все, вот любой его пиздеж, каждый фальшивый поступок и слово. С ним так просто, о небо. Как ребенку шею сломать. Киришима больше не приводит с собой подружку — они с Бакуго гуляют по вечернему городу вдвоем, бегут под дождем к остановке, чтоб Киришима успел до комендантского часа. Где-то среди майских цветений Бакуго ловит себя на мысли, что любуется его вездесущим красным — он эпически красивый, как кровь или свежие кишки, намазанные на хлеб. Бакуго думает, что изгадил бы его целиком в этом красивом красном. — Тамаки-сэнпай прислал фотки со свадьбы, смотри, — в парке он подсаживается близко к Бакуго и тычет под нос ему телефоном. Бакуго хоть убей не помнит, кто такой Тамаки-сэнпай и почему у него, блять, была свадьба с каким-то мужиком — очередные пидарасы, стало быть. У Киришимы все друзьямбы пидарасы. Бакуго слегка тошнит от его близости, но это потому, что Киришиму он тоже бы чутка разделал по шву. Симпотный же, сука. Бакуго тушит сигарету о раскрытую ладонь. Высшая точка его чисто научного интереса к Киришиминым внутренностям настает охуенно романтической ночью, когда они тусуются на холме за городом после очередной обжираловки мясцом из Тогиной лавки. Киришима кутается в толстовку так, что только кончик носа торчит, и по-хорошему Бакуго следовало бы предложить ему свою куртку, но шел бы он в пиздищу. Нехуй не по погоде одеваться. — Бакуго, — он зовет Бакуго шепотом, приподнимаясь на локте. Прикинуться спящим не получается. — Чё? — Тоже шепчет Бакуго. Над ними медленно плывет живая звездная карта, мимо Земли летит какая-то неведомая ебанина с хвостом, полумесяц наносит небу сквозные ножевые, но Бакуго не видит ничего, кроме его огромных красных глаз. Бакуго не хочет видеть ничего, кроме него. — Как тебя зовут? Ну, твое имя, — Киришима опять начинает стесняться, и это самое бесячее. Более тупых вопросов Бакуго ни за что бы сам не сочинил, однако ж куда деваться. Тога вон вообще всегда сжирает каждого, к кому ее приставляют. Регулярно опиздюливается за свой аппетит. А Бакуго молодец. Бакуго самый лучший. — Катсуки, — отвечает он немного погодя. Сам успел забыть его за столько лет — так его звали только мамка с батей. Давно и неправда. Киришима словно пробует его имя на вкус. — Можешь звать меня Эйджиро, — тихо предлагает он. Бакуго это нахуй не всралось, и он силится забыть это как можно быстрее, но незамолкающий 24/7 мозг его словно циклится на информации. Эйджиро. Красивый красный Эйджиро. На мгновение Бакуго представляет превратившуюся в него Тогу, и это помогает. Его опять начинает мутить. Они лежат на опасном расстоянии друг от друга, и больше всего Бакуго охота переломать ему ноги, чтоб он никогда не уходил. Киришима подползает еле заметно. Горячей ладонью накрывает Бакугины пальцы на траве.

***

— Как там твой? — Спрашивает Твайс одним вечером. Тога перед барной стойкой надевает трусы наизнанку. Бакуго с отвращением отворачивается от нее. — Пока целый, падла, — он пожимает плечами, и Твайс улыбается одним краешком рта. Другим мается от похмелья. Бакуго ставит перед ним бутылку пива и разведенный в воде укон. Лето спускается по улицам ветерком и первыми позывами сезона дождей. Бакуго до сих пор, кавычки on, в глубоком трауре — аж два сотрудника бесследно пропали из его мясной лавки, лол. Он, конечно, впал в неимоверный ужас, впервые услышав об этом от Киришимы, — ну, тело клерка они продали по частям еще в первые дни оккупации магазина, пожилой поломойке повезло меньше. Теперь Бакуго официально безработный и точно так же исчез с радаров. Камеру наблюдения они сломали еще до того, как впервые туда вошли, остальное за них подчистил Мастер. Даже шибко выебываться с алиби не пришлось. Ему типа край надо отвлечься — сегодня в кампусе UA какое-то ебнутое пати, и Киришима очень просил его прийти, даже гостевой пропуск выцыганил у администрации. То ли у кого-то из его гомоподружаек др, то ли просто так кто проставился, Бакуго не вникает — Курогири мог бы перекинуть его на территорию в два счета, да, но что уж козлить усиленную охранную систему, если зовут через парадный вход. Плюсом это прекрасная возможность пошпионить еще. Общаги у них пиздец — как замки в телешоу, сильно дохуя места для двадцати человек. Одноклассники его тоже будто кастинг в цирк уродов — Бакуго молча охуевает при виде жабы с сиськами и какого-то карлика с виноградинами на башке, остальных экспонатов даже не рассматривает. Розовая деваха помахивает ему рукой, и Бакуго некстати вспоминает Тогину привычку отгрызать руки по локти и кокетливо махать ими по очереди. Пеннивайз отдыхает. Киришима тащит его к себе за запястье — Бакуго не вырывается, в лифте не отшагивает от него, почуяв легкое алкогольное амбре. Обычно когда тогавайс бухают, его с ног сшибает перегарищем, а ему самому пить нельзя — он бросается на своих и режет перепутанные вены на собственных предплечьях, да и отходняки ебошат его похлеще любой выпивки. Ему достаточно надрезать кого-нибудь по хребтине, чтобы расслабиться. И Киришима достаточно белый и нежный, чтоб в нем вскипало желание. Комната у него такая же стремная, как и причесон, — гантелей вагон и плакаты с режимом тренировок. Бакуго аккуратно лавирует меж раскиданных по полу учебников и ни разу не скучает по брошенной школе. Киришима ластится к нему в темноте. С балкона они наблюдают, как внизу все ржут и запускают фейерверки. Киришима смотрит на него голодным взором, Бакуго спотыкается о неозвученные им слова. Тоже будто бы самую малость пьянеет от его густого запаха. Где-то через этаж включают музыкальный автомат. — Ты когда-нибудь целовался? — Вдруг Киришима подает голос. Язык у него заплетается, и он прям пьяненький уже, смешливый и пошатывается, и это топовое место в хит-параде его дурацких вопросов. Бакуго придерживает его, чтоб он не наебнулся с балкона. Не хватало еще влипнуть в несчастный случай, пока он в гостях у неприятеля. Бакуго медленно кивает, и под черную майку-облипайку его затекает зябкая дрожь. Целовался он всего раза два в жизни и то с собственным клоном — в штаб тогда завезли знатные бустеры для квирков, и Твайс забацал каждому по личной копии Бакуго. Ясен хуй, Бакуго подорвал всех, кто не успел убежать. Кое-кого просто покалечил, а Тога добила, выела глаза и хохотала над их покоцанными рожами, ебанушка. Но перед последним Бакуго не устоял — вообще опизденительно получился. Потом долго-долго вырезал узоры на его податливом теле, сохранил пару зубов на леске на память. Хобби у них такие, что поделать. Карвинг, блять, искусство. С Киришимой все другое — Бакуго попробовал бы его живым, горячим, максимум medium rare, минимум альденте. Как еду прям с кипящей кастрюли, как кусок мяса с костра, сырой и кровавый. Киришима пылкий и весь в неровных пятнышках румянца, и у него руки трясутся и футболка до пупка задралась, и он такой весь мерзкий и заебический в одно и то же время, что Бакуго рвет пополам этим противоречием. В такие моменты он по-настоящему понимает Твайса. Киришима шагает к нему нетвердо, по очереди закидывает руки на шею. У него сосочки просвечивают пуще краша — то, что это именно краш, а не дешевое вино с супермаркета, Бакуго определяет с полплевка. Плюет еще и запускает мокрые пальцы под резинку его шорт, другой рукой хватает его за волосы и с жадностью жрет его рот. Той же ночью они занимаются сексом.

***

Дикой ебли с ним Бакуго уж точно не планировал. Да, мордашка у него смазливая, базара нет, жопа тугая как по заказу и нерасточенная, но Бакуго-то нахуя все эти богатства. Интерес у него по-прежнему чисто исследовательский, повторяет он про себя, шлепая Киришиму животом по заднице. Ну, пока это самый цивильный путь к его внутренностям. Киришима орет под ним пизже Тоги под Твайсом и вообще любой бабенки с Pornhub. Выебанным и намаявшимся Киришима еще красивее. Бакуго оставляет его в отключке на кровати, а сам садится на балконе в позу лотоса и раскуривает сигу. В принципе, ему никто не запрещал. Если постараться, можно скрыть все от Мастера. Ну и конечно, его шарага гопников ничего не упускает из виду. — Баку-ччи теперь герой-любовник, — язвит Тога, среди ночи подтачивая ножи о кожаный лоскут. Бакуго не смотрит, куда она показывает, потому что сам знает, что на плече у него укус явно не бытового характера. И от него мощно так несет спермой. И алкоголем. До Мастера это не доходит, потому что тогавайс умеют держать язык за зубами. И потому что Бакуго рил не тот, с кем можно шутить и прикалываться, а то не останется ни зубов, ни языка. Они с Киришимой продолжают встречаться — только это больше не набережная с кафешками и вообще не публичные места. Бакуго снимает номера в лав-отелях и приходит туда вторым, чтоб Киришима нервничал и ждал его, пытаясь подготовиться. Все равно Бакуго делает по-своему. — Стой смирно, бля, — рычит он сквозь зубы, слабо стягивая Киришиме руки за спиной. Запястья его едва схвачены лентой, и тут дохуища всяких приблуд для секс-игр, но Бакуго выбирает связать его легко-легко и усадить на фаллоимитатор. Киришима некомфортно ерзает, подается попкой вперед. Впервые Бакуго не прочь немного поиграть перед едой. — Катсуки, полегче! — Он издает придушенный хнык, стоит Бакуго вырвать землю из-под его ног и загнуть его коленками за уши, и за это вот «Катсуки» Киришима получает такую оплеуху, что аж бьется головой о стену и затыкается. Бакуго наглухо игнорит его просьбы, враз загоняет по самые яйца. Он наизусть знает, почему так внезапно захотел его. Киришима будто воплощение всего, чего у него не было и никогда уже не будет — милашистое ебало, честные глаза анимебляди, идеальная репутация, хорошая семья, любящая мамка дома. Друзья хоть и пидарасы, но верные и друг другу, и ему. А Бакуго, ну. Бакуго как безрукий мальчик в ситуации, когда все вокруг мастурбируют. Увечный в голову, псих, лучший в мире мясник Альянса. Это прям ирония, что ему достался весь такой ангельский и непорочный Киришима — Киришима скулит, чтоб он не разгонялся шибко, все силится выпростать из-под себя связанные руки, не сдерживает голос, и Бакуго пыхтит на нем, как бык при виде тряпки. Этого он и добивался. Как аперитив перед хорошим ужином. Киришима жалуется, что больно, а сам стонет на все лады и в итоге кончает себе на лицо, стоит Бакуго задрать ему тазик выше и перехватить его под колени, ускорившись до животной долбежки. Не разорвался, а жаль. Бакуго во все глаза смотрит, как на светлой коже его схватывается семя, собирает крупную каплю с подбородка на палец и пробует. Почти как кровь на вкус. Бакуго любопытно, какая ж тогда у него кровь. Он выходит из него резко, пока интерес пробовать его не скатился до желания потрошить и жрать живым, зажимает пульсирующую дырку подушечкой большого пальца, чтоб ни капли не пролилось на простыни. Киришима еле сводит рогатку вместе, охает от боли, опускаясь на затекшую поясницу. По щеке его наливается алый след пощечины. — Ты меня ударил, — он сам будто не верит, трогает пораженное место пальцами, выковыряв руку из пут. Бакуго кивает, ибо а хули бы и нет, размахивается как следует и впечатывает ему в зубы вторую тычку для верности. По губам его брызгает кровь, и в аффекте Бакуго хлещет его наотмашь, как привык пиздить Тогу. Разница невелика. Киришима точно так же хватается за челюсть и прыгает на него с воинственными воплями. Ну ладно, Киришима все ж чутка посильнее Тоги. Они падают с кровати и сцепляются клубком на полу, и у Бакуго махом слетает планка контроля. Он смыкает свои железные пальцы на его белом горле, ощупывает грань, размышляет, что лучше — сломать кадык или вырвать, разбивает ему затылок об пол. В процессе сам чуть не лишается жизненно важного органа — Киришима недурен в грубой силе, но ему не хватает грязи в приемах. Бакуго тупит какое-то мгновение, все еще расслабленный и охуевший после оргазма, и тут его берут в заквиркованный захват. По бедру Киришимы бежит сперма. Бакуго не сопротивляется, стоит Киришиме ткнуть его мордой в пол и нихуя не осторожно потрогать промеж ног. Оказывается, топ из него тоже отменный — Бакуго никогда никто не трахал, и первый опыт с ним оставляет весьма приятное впечатление. Он видел столько в жизни, что хуй в жопе его не пугает, и он не ноет в отличие от Киришимы, только лупит его по ляхам и орет, чтоб он прибавил темпа, слабак, блять. Весь отель слышит, как они разносят друг друга, и они ебутся как черти, выжимая друг из друга максимум. По мошонке Бакуго обильно стекает лубрикант. — Странные у тебя кинки, — Киришима возвращается из душа перебинтованный и с помятой рожей. На постели расплываются кровавые узоры в форме ножниц, крест-накрест. Бакуго подходит к нему, облизывает его треснувшие губы. Кровь у него соленая, самая обычная, даже скучная. У баб вкуснее. Бакуго недовольно отплевывается. После третьего захода они валят матрас на пол и падают как получится. Киришима близко — Бакуго думает, какая близость считается достаточной, придвигается вплотную. Насколько это близко, Бакуго не в курсе, но твердо знает, что на самом деле никогда не притронется к нему по-настоящему. Отчетливо сознает, что не хуже Тоги загрызет его нахуй, если он посмеет взять его за руку.

***

Весь один час в сутки, что Бакуго удается поспать, ему снится ебучий Киришима. Это похоже на самую невесомую степень одержимости — видения его тяжелые и долгие, и в них Киришима выдирает свои прекрасные глаза и складывает в баночку с формалином специально для Бакуго, в них Киришима надкусан и покромсан наискосок, отламывает от разлагающегося Тогиного трупа махонькие частички и вытирает ротик салфеткой. Превращается в нее с пугающей скоростью, гниет заживо, роняя опарышей из провалов на лице, смеется, как он один умеет, — надрывно, заливисто. Протыкает Бакуго ножичком раз за разом. Бакуго просыпается со стояком до потолка. Когда он злой, ему охота трахаться, а рядом с этим дебилом ему охота трахаться всегда — и еще до смерти хочется сломать его. Прижать ладонь к его дурацкой роже и взорвать там все, чтоб от его пустого черепка на стене остался натюрморт из мозгов, выгрести остатки ладонью и скормить самому себе, рвать его в клочья, терзать, чтоб он орал не своим голосом и звал его по имени, чтоб захлебнулся от двух пальцев в глотке и навсегда остался с Бакуго, навсегда, только Бакуго и его разоренное тело, только Киришима. Из таких живописных галюнов ему трудно всплывать на поверхность. Иногда по этой тонкой красной нитке на Бакуго нисходит суровая нежность. Встречи становятся чаще, и ему уже болезненно сложно отпускать Киришиму на волю. Киришима и вовсе пялится на него так, будто он лучшее, что вообще происходило в его жизни. — Ты мне нравишься, — мурлычет Киришима, целуя его белесые ресницы. Мгновение Бакуго борется с рвотным позывом, но тут же переваривает подступившую злобу. Ради этой роскошной жопы можно и потерпеть. — Ну еще бы, — он скалится самодовольно, тискает Киришиму, как игрушечного. Сегодня ему удалось урвать номер с настоящим траходромом, и места здесь полно для двоих извращенцев, но Бакуго сам инициирует контакт. С ним уже полгода творится какая-то небывалая поебень. — Можешь хоть раз что-нибудь приятное сказать? — Киришима дует губы, упирает ладони ему в грудь, но Бакуго не дает ему извернуться. Поцелуи у него жалящие, прерывистые, больше похожие на наказание. По Киришиминой коже расходятся темные следы от его хватки. — Если б ты мне не нравился, я б тебя не ебал, — просто признается Бакуго, и это наиболее искренние слова его за все восемнадцать лет. Киришима краснеет, открывает рот с оскорбленным видом, потом краснеет еще сильнее, отводит взор. На заживших губах его расползается едва заметная улыбка. Бакуго пиздос как охота разрезать ее вкруговую. После секса они отправляются культурно покушать в ресторан европейской кухни, и Киришима не спрашивает, откуда у него столько денег. Это подозрительно, Бакуго соображает, потому что для Киришимы он вроде как лишился работы аж в мае из-за того ужасного, бла-бла, инцидента в лавке у станции Эспа. А больше они не поднимали тему его занятий по жизни. Бакуго решает хоть раз притвориться нормальным. — Пойдем в лунапарк на выходных? Который в Суйсэе, станций пять от Кияши. Я там теперь работаю, — он напускает невозмутимый вид, но ладони его трясутся под столом. Не факт, что Мастер разрешит им почудить в таком людном месте, да и у Тоги с Твайсом в последнее время дохера дел. Бакуго справился бы и один, но подстраховка никогда не лишняя. От приглашений на свиданки Киришима всегда сверкает глазищами, хлопает в ладоши от предвкушения, ебантяюшка. За сим Бакуго гордится собой еще больше. В пятницу отправляется в Суйсэй на разведку.

***

Увы, операция «Лунапарк» идет по пизде. — Потусуйся вот тут на скамейке пару часиков, усекла? — Шипит Бакуго, тыкая девчонку в спину глушаком. Не самое разумное решение, но и убивать ее Бакуго действительно не хочется сегодня. Ее миллионная по счету здесь передвижная тележка с автоматом для сахарной ваты стоит у самого края парка, где заканчиваются палатки жратвы и начинается густой подлесок. Камер тут нет, из прохожих только озабоченные друг другом парочки и кучки детей без родителей. Чуть впереди за ними высится чертово колесо, но оттуда сквозь верхушки кленов нихуя не видно — Бакуго все ж различает светлую макушку Тоги в кабине на вершине. Киришима приедет через час, а значит, ему уже пора освободить себе рабочее место. — Пожалуйста, заберите деньги и уходите! — Испуганно шепчет кассир, не решаясь повернуться. У Бакуго капюшон до подбородка и его фирменная черная маска на удачу, и рисковать ему особо нечем, кроме разве что ее жизни — Тога пленных не берет, помешанный на ней Твайс во всем слушается свою пердольду. Колесо заканчивает полный оборот. — Да нахуя мне твои деньги, дура! — Бакуго встряхивает ее за шкирку, и темные завитые хвостики ее болтаются в стороны. — Я за тебя бесплатно поработать предлагаю, балда! Она все ж бросает на него взгляд украдкой, и Бакуго забирает у нее телефон. Губы ее дрожат, и у него все сильнее прорезается жажда намотать ей кишки вместо ваты на палочку, но он держится. Отволакивает ее за шиворот на скамью рядом. — Слушай сюда, как тебя, — он поправляет бейдж ее, прищуриваясь. — Маки. Я тут потусуюсь малеха, покрасуюсь перед кое-кем, а ты типа моя сменщица, поняла? Просто сиди смирно и наблюдай, а я за тебя ебашить буду. Заорешь — язык вырву. Вздумаешь свалить — грохну нахуй на месте. Вдохни, если дошло. Маки вдыхает резко, кивает быстро-быстро, как в мультиках. Бакуго на всякий случай привязывает ее за ногу к скамье и накидывает на колени ей плед из рюкзака, благо день пасмурный и ввыси собираются тучи. Бакуго даже не приходится вновь угрожать ей, такая понятливая мразь попалась. В голубых глазах ее кроме слез Бакуго высматривает свою любимую степень парализующего страха. — На, аванс за примерное поведение, — в порыве щедрости он засовывает ей в карман формы туго свернутую пачку купюр, не без усмешки наблюдает, как круглое лицо ее вытягивается от удивления. Когда к ним подходят тогавайс, она не произносит ни звука. Ну какая умница. — С вас тыща йен, — бурчит Бакуго недобро, наматывая Тоге вату с травинками и песком из-под ног. Она начинает громко возмущаться и сбивать цену, и Маки смотрит на них, как и должна — будто они всего лишь троица угрожающих ей сумасшедших, а не члены самой опасной преступной группировки Мусутафу. Бакуго тоже пристально наблюдает за ней. Отмытые и причесанные тогавайс со стороны выглядят даже прилично — Тога в своем бежевом балахоне и двумя небрежными пучками на башке почти обычная старшеклассница, тамблер-шлюха в чокере и гольфиках с AliExpress, и только Бакуго знает, какая она маньячка, и что за пояском юбки-пиздоприкрывалки у нее холодное оружие на любой вкус. Твайс рядом держит ее за руку, поправляет ворот рубашки, похожий на ее папика или сутенера в возрасте, озирается нервно и явно страдает без своей маски. Бакуго шугает их на скамейку караулить Маки. — Аники такой грубый вечно, — жалуется ей Тога, и Бакуго думает, что неплохо бы привязать и ее тоже. Колючей проволокой. Тога комкает с таким трудом накрученную им вату и скармливает голубям, сука тупая. Бакуго вслух посылает ее нахуй. Весь час до назначенной встречи с Киришимой Бакуго набивает руку в приготовлении сего великолепного лакомства, фу, блять, — Маки робко консультирует его, как лучше вращать запястьем, чтоб на палку не набиралось слишком много, подсказывает ему код от кассы, когда у него появляются первые кастомеры. В мясной лавке было не сложнее. Под ее чутким руководством Бакуго потихоньку налаживает торговлю, самостоятельно сыплет сахар в чашу. Лишний раз понимает, какой же он все-таки охуенный. На все руки мастер. Киришима приходит вовремя, и сегодня он одет даже не как городской пижон — на нем подаренная Бакуго футболка с красным Red Riot на груди, вместо кроксов кроссы, глаза подведены карандашиком. И волосы неуложены. Вот таким, без фэшн-выкрутасов, он кажется Бакуго еще более ебабельным. — Привет, — Бакуго в темпе стягивает маску на шею и отворачивает к затылку, сбрасывает капюшон. Киришима восторженно присвистывает, увидев его за сахарно-ватным аппаратом, тянет руки к огромному белому шару, аки дитя малое. Бакуго прикусывает губу, наблюдая, как он ест, — член его подергивается в джинсах, будто припоминая острые Киришимины зубки на себе. Бакуго до сих пор мечтает нанизать их на леску к компании своих собственных. От его счастливой лыбы Бакуго внезапно становится несчастлив и вместе с тем размякает, как булка в луже. Киришима перебирается к нему за тележку, и все время, что у них нет покупателей, они вдохновенно сосутся и пичкают друг друга ватой с рук, лапают за все места, и Бакуго уже планирует, как нагнет его прям здесь ближе к вечеру или утащит ебаться в лес, как его сковывает неприятным осознанием, будто прутом из нержавейки. Ни Маки, ни тогавайс на скамье нет. Только перерезанная бечевка и плед из его рюкзака. — Постой тут за меня, ладно? Я поссать схожу. Код от кассы на бумажке в палках, — Бакуго как ни в чем не бывало клюет его в нос, чинно приобнимает, сжимая все ж его руку в своей. Киришима слизывает приставший клочок ваты с подбородка и обещает присмотреть за тележкой, и Бакуго топает к лесу сперва спокойно, а затем срывается на спринт. Типа так прижало. Времени у него немного, если вообще есть. Он прислушивается хоть к каким-нибудь крикам, но из-за шума лунапарка позади острый слух его не выцепляет ни одной детали. Только стрекот жирных цикад да шорох листвы под ногами. Он все ж находит их, как ищейка, по нестерпимо острому запаху крови и следу дикого ужаса — еще через двести метров, в овражке буквально за три ряда деревьев от чертова колеса. Маки еще жива, когда он спускается галопом и с лету сшибает с нее Тогу, но уже слишком поздно. В груди у нее торчит рукоять ножа. — Ебаный рот, блять, черти вы ебучие, — Бакуго с боем отбирает ее у Тоги, чуть приподнимает на свет, укладывая к себе на колени. На черных джинсах его не видно пятен, но у Маки живот изрешечен хаотичными ножевыми, будто из нее пытались сделать чайное ситечко, — это почерк Твайса. Бакуго с силой сжимает челюсти и поднимает на него взор. — Она сама, сама, клянусь, я просто сидел, гулял тут вот, с Химико-чан… — Твайс корчится в судорогах под кустом рядом, чешет шрам на лбу, обхватывая колени и раскалываясь пополам, бормочет что-то там на своем ебанутом. — Я ни при чем! Она сама! Бакуго больше не смотрит, как его кроет шизой, велит Тоге заткнуть его припадок, пока на вопли не сбежался персонал парка. Маки гаснет на руках у него, и с такими ранами он ничего не может сделать — сделал бы, не будь они критическими, обязательно помог бы ей, если б она не умирала уже. Из глотки ее вырывается хрип, и Бакуго цепляется за траву пальцами, чтоб не завалиться набок вместе с ней. Видит небо, он этого не хотел. — Т-с-с, тише, малая, — он покачивает ее осторожно, не дает тянуть рукоятку из груди. — Они тебя больше не тронут. Маки не кричит даже сейчас, вся покоцанная и надорванная, и Бакуго жмет ее тоненькое тело к себе, пока оно дергается в предсмертных конвульсиях, крепко держит маленькие нежные руки ее, убирает волосы с лица. Ясные голубые глаза ее постепенно теряют блеск, становятся серыми, как просвечивающий сквозь ветви небосвод, и Бакуго гладит ее по щеке, опускает веки кончиком пальца, сидит с ней до самого конца, и в нем кроме гнева и охотничьего азарта вздымается что-то еще, воспаленное и дерганое, звериное, загнанное. Это ярость со вкусом отчаяния, гремучая смесь досады и горечи. Он вытирает кровь ее с рук. Бережно опускает ее в сухую листву. — Я вас самих щас поубиваю, суки вы, — спокойно произносит он, поднимаясь на ноги. Тога показывает ему окровавленные зубы, закрывает собой скулящего Твайса. Бакуго переполняет таким омерзением, что он аж сплевывает на носок ботинка сперва и на одной лишь силе ненависти пинает ее по роже с разворота. Тога тоже молчит, даже не вякает, лишь глотает кровь с разбитого носа, и у нее такое выражение, будто она вот-вот кончит, падла больная. Твайс кое-как напяливает маску на голову, пытается отползти от Бакуго глубже в овраг — Бакуго и ему навешивает пиздюлей, выбивает зуб или два, основательно проходится подошвами по паху, чтоб он охуел от боли. Из них обоих на траву летят фонтаны кровавой жижи. Макино тело против их кривляющихся туш кажется ему совсем детским, и от того Бакуго настигает обыденное удовлетворение. И все равно он не в праве обнажить эту слабость при них. По груди ее в яремную впадинку стекает густая ароматная кровь. — Баку-ччи, еще, сильнее! — Тога жмурится, когда он заносит ногу для очередного удара, прячет руки за спиной, но Бакуго вовремя ее палит и выхватывает нож-бабочку из ее пальцев. Он зажимает рот ей и наконец-то наслаждается ее сдавленным криком, хорошенько полоснув ее вдоль хребтины. Бежевому балахону тоже приходит пиздец. Сучья Тога получает по заслугам. Ему уже нет дела, кто при чем, кто напросился, кто первый начал. Девчонка с ватного аппарата лежит у ног его мертвая, и Бакуго тут же забывает ее имя, с ласкающим ухо хлюпаньем вырывает нож промеж ее плоских сисек. Пробует лезвие на язык, облизывает со смаком — куда лучше Киришиминой крови. Насыщеннее, что ли. А, точно. Киришима все еще ждет его, боже, блять. Бакуго не может остаться, но остается — если не он, то кто им поможет, этим уродам оголодавшим. — Падаль, — он презрительно морщится, тыкает Тогу разбитым носом прям в рану на девкиной шее. Китайские гольфы ее скатываются к лодыжкам, по спине расползается кровавое пятно, и она вся грязная, как свинища, — значит, они уйдут отсюда только ночью. Бакуго рычит раздраженно, приправляет голову ей подзатыльником. Тога отпихивает его в сторону. Труп перед ними и впрямь высшего сорта, пахнет сладко и режется легко, как сливочное масло мачете. Бакуго перепиливает хрупкую шейку в два счета, отламывает еще теплые ручки-стебельки — пару глаз вполне симпатичного серо-голубого цвета Тога выковыривает из орбит сама. Бакуго предподносит в дар ей безымянные пальчики и наконец дает дорогу, пока она совсем не обезумела от жажды. Твайс таращится на них с таким ахуем, будто сам только что подошел и спалил их за этой вакханалией в виде шведского стола. Потом подползает на четвереньках ближе. Это не первый раз, когда они делят трапезу на троих — Мастер учил их делиться и заботиться друг о друге, но именно Бакуго всегда достается самое лучшее, самое мягкое сочное мясо, и он шинкует его сам прям на тушке, ровненько и тонко, как в мишленовских ресторанах. Твайс скромничает, посасывая кости, благодарит Бакуго за выструганные лично для него ребрышки, иногда перебивается печенью или почками, мол, витамины, для здоровья полезнее. Мозг они выедают горстями, и Тога отваливается от трупа последней, как сытая пиявка. В зубах ее зажат откушенный язык девчонки. — Когда ж ты нажрешься уже, блядина ебаная? — Бакуго оттаскивает Тогу за горло, но это бесполезно, пока она не выпьет все до последней капли. Сам он ссыпает вырванные резцы и клыки в карман джинсов, деловито осматривает освежеванный череп, закидывая еще полоску мяса в рот. Скелет они потом закопают где-нибудь здесь или заберут с собой, если останется что забирать. Они всегда все делают вместе, но даже Бакуго со своей искаженной призмой сознания понимает, что до настоящей дружбы им еще есть и есть. А с другой стороны, ничто так не сближает людей, как хороший ужин. Бакуго в итоге забивает на глубокомудрые размышления, подъедая за Тогой сосок. Некстати он вспоминает, как однажды они с Твайсом попробовали накормить свою поехавшую обычной человечьей едой — Тога тогда рыгала дальше чем видела, болела три дня, чуть не сдохла. Твайс даже плакал с ней в обнимку, будто с умирающим щенком. Бакуго еле-еле вытерпел весь этот умильный трэш. Он с превеликим удовольствием расчленил бы их обоих — тщательно, грамотно, все по науке, перепутал бы им туловища и головы, уложил бы трупы в позу спящих влюбленных. Изувечил бы их со вкусом, растягивая момент, исполнил бы их сокровенное желание умереть в один день, это ж так охуенно романтично и трогательно. Он обошелся бы со своими спутниками самым худшим образом и даже не раскаялся бы, но их квирки нужны Мастеру. Бакуго все равно выжидает и держит ухо востро, чтоб его самого не схавали. А то с этих станется. Кто их просил волочить девчонку в лес, так и останется загадкой, но жорево было добрячее. Каждый день бы так. Они встают разом, насытившись, — Тога любезно предлагает ему зубочистку, Твайс под трифтазином принимается кланяться и извиняться перед кем-то невидимым. Бакуго командует им разнести кости в разные углы, собрать шмотки в узел и ждать его вот прям здесь, ни шагу из оврага, уебища, а сам стаскивает вымокшее худи через голову и обтирает морду о траву. К Киришиме он выходит, почти не шатаясь. Он настолько нажратый, что от карамельного запаха тележки его чуть ли не выворачивает наизнанку. — Сори что долго. Запор замучал, — он икает, незаметно вытирая рот подолом футболки. Киришима рассматривает его с обеспокоенным видом, но ничего не говорит. После закрытия лунапарка Бакуго провожает его до ворот и деликатно отстраняется, чтоб не целоваться лишний раз, обещает позвонить и берет его за руку — не такая гладенькая, как девичья, но тоже горячая и пропитанная сахарным паром. Он успевает сто раз разозлиться, что из-за определенной пары сучар так и не выебал Киришиму где-нибудь на пеньке в подлеске, но пара сучар, кажись, вовсю наверстывает упущенное за него. Бакуго срывается на них снова и снова, распинывая их друг от друга, но на отходняке после еды их всегда тянет друг к другу, как магнитом, и они трахаются прям при нем в овраге, вымазанные кровью и землей. Это пиздецки отвратительно и грязно, но где-нибудь в следующей жизни Бакуго назвал бы это чистейшей безусловной любовью. Его влечет к Киришиме именно на таком одухотворенном поэтическом порыве.

***

В штабе Бакуго плачет. Он не помнит, почему и зачем, но рыдает так страстно, что у него аж капилляры лопаются в белках глаз, — Тога льнет к нему, масляно улыбаясь, вовремя уклоняется от тычка под дых. Бакуго еле тушит свою истерику в куче окурков на полу. Киришима совсем становится его отдушиной. Среди прокуренных номеров и лопнувших презиков Бакуго прикипает к нему намертво, даже ревнует к телкам из класса и всяким подмигивающим ему в метро шалаболкам. Киришима же, как самая преданная псина, смотрит только на него. Больше всего Бакуго обожает, что Киришима не терпит, не тарится от него по углам, а дает сдачи — да так, что у Бакуго в виске звенит и слезы брызжут, и он подгоняет его хлеще, жестче, велит пиздить сильнее, а то хули как баба. Киришима неуверенно прикладывает ладонь к его глотке, и Бакуго тут же вгрызается ему в руку. — Долби меня, блять, тряпка ссаная! — Бакуго харкается в него кровью и все старается расцарапать его слащавое ебало когтями, и Киришима бьется на нем в панике, прижимает за запястья к кровати и душит его вполсилы. Он тоже боится, Бакуго чует, а чутье у него всегда было хищное. Киришима срывается только после его яростного крика. Кажется, в экстазе он теряет сознание на минутку, кажется, Киришима трясет его за плечи и умоляет прийти в себя. Бакуго машинально скидывает его на пол и пробует сесть, но башня его кружится от гипоксии, а горло горит огнем — наконец-то, блять, все как он хотел, наконец-то жестокость в ответ на жестокость, наконец-то нерафинированная агрессия против его садистских уловок. Задница его саднит и сокращается от распирающего ощущения, и по горячей лужице внизу Бакуго понимает, что Киришима смачно в него кончил, извращуга. Теперь сидит на пятках и ждет дальнейших команд. Ебаный идеал, а. — Умница мальчик, — Бакуго тянет руку к нему, но немного промахивается, никак не может сфокусироваться на нем. — Ебать ты охуенный, сука. От пародий на похвалу Киришима разве что хвостом не машет. Бакуго оттягивает его волосы на затылке и в качестве награды организует двойной отсос в ванне. — Катсуки, — он будит Бакуго под утро, потому что ему в школку через два часа, а Бакуго надо сдать номер. Бакуго неохотно возится на широкой груди его, переворачивается на другую щеку, но тут Киришима до одурения нежно целует его в макушку, и сон как рукой снимает. Бакуго предпочитает ответить тем же, и впервые его не мучает тошнота. Это ржач, потому что там, где весной он хотел извратить Киришиму до неузнаваемости, Киришима сам его поломал. Обычно они успевают собраться минут за десять и еще завтракают вместе где-нибудь по дороге к станции, все в лучших традициях пары мерзотных пидоров, но сегодня Киришима почему-то тупит в телефон, засунув одну ногу в штанину трико. Он снова окликает Бакуго из ванной. — Тут в Суйсэе новости, — он откашливается, и внезапно Бакуго накрывает приступ тревожности. — Пропала твоя сменщица, Маки. Слышал что-нибудь? Маки, точно. Ее звали Маки. Голубые глаза и поросячьи хвостики. Ее прелестные белые зубки все еще болтаются у Бакуго на ключах от штаба вместо брелка. — Нет, — Бакуго изображает шок так правдоподобно, что сам себе верит. Макино постное мяско он высрал еще неделю назад и уже думать забыл об этом, а теперь лихорадочно вспоминает, куда они дели ее безголовый труп и звонкие косточки. Вроде бы унесли с собой ошметки, а драную одежку Тога теперь носит по штабу как трофей. Ну, в принципе похуй. Пропала и пропала, бывает. — Катсуки, — тут Киришима, видать, решает достать из закромов тот самый разговор, и Бакуго ощутимо напрягается. Из руки его выпадает одноразовая зубная щетка, и он хватается за раковину, чтоб не пиздануться на кафель. Пытается прикинуть, что он спросит, что ему сказать. Как не спалиться. Почему они не сожрали Киришиму следом. — Катсуки, это смешно, но я так ничего толком про тебя и не узнал за все время, — Киришима все ж напяливает штаны и подходит к нему, приобнимает его со спины. — Где ты живешь? — В пизде на гвозде, — бросает Бакуго сквозь стиснутые челюсти. Он очень уместно побледнел и вообще выглядит абсолютно пораженным новостью, и его мутит вполне натурально, но блевать-то нечем. Параллельно его штырит галлюцинацией — раковина перед ним наполняется кровью, и оттуда всплывают красивые голубые глазки на нитках нервов. Киришима за ним вдруг становится говорящим трупом. — Ну скажи? Я же волнуюсь за тебя, — канючит он, и Бакуго в ступоре наблюдает, как откушенный язык его валится ему на плечо. Ему огромных усилий стоит сдержаться и не уебать урода с локтя. — Я сейчас переезжаю в другую хату. Приглашу тебя на новоселье, ок? — Ласково объясняет Бакуго, собирая волюшку в кулак. Мутировавший от его приступа Киришима скалится беззубо, обвивает его за талию пальцами-змеями. Как назло таблетки у Бакуго кончились еще вчера. Мастер точно не позволит им накосячить в этот раз — намечается крупная миссия в коллабе с «Заповедями», и на развлекушки у них просто нет времени. Бакуго давным-давно должен был оборвать все связи с Киришимой, но теперь скорее сам задавится, чем позволит им тронуть его. Запал в душу ему, скотина. Так просто не выколупать. Разумеется, Киришима не настолько тупой, чтоб совсем не подозревать его. Это уже второй раз, когда в связанных с ним местах происходит какая-то дичь, и Бакуго так ни разу и не показал ему свой квирк, упорно отмалчивается на вопросы о семье и друзьях, ибо сказать ему нечего, а скрытность явно родилась раньше него. Приходится выкручиваться и дальше исхищряться с личиной примерной ячейки общества — дураку понятно, не мог он не заметить пропажу девахи, если б действительно с ней работал. Киришима делает вид, что схавал его пиздеж, а сам долго палит ему вслед на остановке. Бакуго охота броситься от него наутек. Он быстро находит квартирку по объявлению — сдают без документов на любой срок, с залогом в пятьдесят косарей, район приличный и пиздарики какой дорогой. Дом почти не заселен, недалече от метро, рядом с макдаком, а Киришима как раз любит эту парашу. Они заруливают туда втроем, чтоб распаковать затаренный в Ikea скарб и создать хотя б иллюзию обжитого места, и заполошная Тога скачет по хате голышом, собирает комбо тумаков от Бакуго и все провоцирует его на драку от избытка чувств. Бакуго еле уговаривает себя не скидывать ее с пятнадцатого этажа. — Баку-ччи, приводи милого, будем вчетвером жить! — Она раскатисто хохочет, прыгает по ламинату, чтоб груди подскакивали вверх-вниз, ловко пригибается, уворачиваясь от полетевшей в нее кружки. Бакуго запускает следом сотейник, и в ход идет тяжелая артиллерия типа сковородок и кастрюль. За секунду на идеально чистой кухне разворачивается битва титанов на кухонных ножах. — Впятером, — Твайс как обычно появляется невовремя, прерывая их на самом интересном, — Бакуго почти удается проткнуть его ненаглядной левую сиську, как он заводит в комнату еще одну такую же блондинистую шаболду. Бакуго закатывает глаза, втыкая нож в деревянную столешницу. — О-о, здравствуй, милая, — Тога приветствует своего дубля нараспев, подплывает к ней, кровожадно щерясь. Бакуго строго-настрого запретил им разводить срач здесь, хотя вообще любит наблюдать, как они изгаляются в умерщвлении Тогиных клонов — однажды Твайс вздернул ее белое тело на веревке, и Бакуго готов был рисовать с него портрет, так его восхитило зрелище. Кажется, тот ее трупак они заморозили, остальные обычно разделывают про запас. Но грохнуть здесь сегодняшнюю псевдоТогу Бакуго им попросту не даст. Ему еще вести сюда Киришиму на растление. Оригинальная Тога на всякий случай чертит на груди своей крестик, чтоб не перепутали. Новорожденная копия ее хлопает ресничками, смотрит непонимающе, как она подходит и притягивает ее к себе — тройники они устраивают тоже регулярно, и иногда Твайс тайком кастует для нее персонального дубля Бакуго, ибо она страшно любит, когда ее ебут в два хуя. Бакуго типа не знает, ага, но так ни разу и не обнаружил собственных останков в штабе, чтоб было чем попрекнуть. Он забирается на высокий стул у кухонного островка и готовится к разворачивающемуся эроспектаклю. Априори Тога ему противна, раздвоенная Тога — тем паче, но они жадно лижут друг друга в шестьдесят девятой прям на полу, и от этой хот картины в паху у него сладко сводит. Он отчаянно хочет к Киришиме. — Пиздуйте в ванную, нехуй полы загаживать, — он беззастенчиво поправляет движ в шортах и гонит их прочь, стоит Тоге обкончаться себе же в рот, — Твайс поспешно тянет обеих сук за волосы и закрывает дверь, и под пустым потолком стоны их разносятся еще слышнее. Бакуго живо представляет, как разложит Киришиму прям на этом островке, засовывает руку за резинку с намерением чутка вздрочнуть по памяти — в голове у него роятся их недавние нц-случаи, и он выцепляет один из парка на Хитогаяке. Они с Киришимой зависали там и чё-т перевозбудились, тиская друг друга за жопы. Бакуго тогда потерся о него за первым же попавшимся деревцем и точно так же спустил в трусы, и это навязчивое желание увидеть его прям сейчас из жгучего становится болезненным, острым до крика и выматывающим как оргазм. Он все же находит в себе рациональное объяснение, почему Киришима ему так нужен. Киришима приходит к нему по первому же звонку, после трени в субботу, и полтора дня уик-энда они проводят вместе. Бакуго успевает отъебать его на всех горизонтальных поверхностях, прикладывает как может к вертикальным и нещадно вгрызается в холку ему — что-то есть в нем такое, мазохистское и зависимое, только-только проклевывающееся и тем самым чарующее Бакуго со страшной силой. На вечер Киришима притащил какой-то фильм, и еще у них ростбиф с сухим вином к ужину, и у Бакуго грандиозные планы на него до заката. На всю жизнь, наверное, или как там у малолеток. Пока смерть не разлучит. — Заебись, — Бакуго выволакивает его на балкон и задирает на выгнутой спинке его свою майку. — Так и стой. Да, именно так Бакуго и хотел бы сдохнуть — глубоко в нем, вжавшись лобком в его задницу, а под ними стеклянная панель и целый город в багровых лучах. Киришима падает на локти, но пощады не просит. В такие моменты Бакуго гордится им больше, чем собой, а собой он гордится безмерно. — Обещай, что никогда меня не бросишь, — задыхается Бакуго, притянув его к себе за бедра, и от такой силы долбежа из Киришимы вместо членораздельной речи вылетают только оборванные мявкающие звуки, будто он кукла-пупс с неисправным аудиомодулем. Сентиментальный высер его как обычно заканчивается взрывом малафьи аккурат в прямую кишку Киришиме, и Бакуго держит его за руки, не дает додрочить, пока он не пообещает. Киришима клянется даже, выстанывает его имя стаккато, полосуя воздушный пол мутными струями семени. Солнце вьет гнездо на почерневшей макушке его и там и остается. — Катсуки, ты чего? — Он собирает ноги в кучу и оглядывается, да только Бакуго сам не в курсе, чего это он, блять. По лицу его опять хер знает зачем стекают пресные слезы, и это пиздец крипово — это его бесит, раздражает, пугает настолько, что он впадает в какое-то тупое оцепенение мелкого зверька перед удавом и даже дыхнуть нормально не может, и Киришима подползает к нему, обнимает так бережно, как он никогда не заслуживал, гладит его взмокший затылок, а ему надо, чтобы его ударили, ему охота боли. Это сложно все, и у него все еще стоит, и Киришима Эйджиро, третий курс, семнадцать лет, уже не такая стремная прическа и до сих пор классный квирк, — единственное, чего он хочет в жизни. Бакуго хочет его так, что даже обладая физически не может прикоснуться к нему по-настоящему, так, как никогда не хотел всей этой сопливой хуйни в обратку, а сейчас готов выпустить свой неправильно спаянный мозг через ноздри и все там поставить на места. Это двойственное ощущение раздирает его ночами и преследует в зеркале по утрам, и от того ему хуже, что Киришима непрестанно обещает быть с ним, от того ему еще сильнее надо придумать хоть что-нибудь, чтоб удержать его, — если Киришиме оторвать ступни залпом с двух рук, он не сможет встать, если повредить ему нижние позвонки, он точно никуда не уйдет. В голове Бакуго едкий дым и хор адских голосов, и мир распадается на пепел и гниль, и он край должен убедиться, что Киришима Эйджиро вовек не осмелится оставить его. — Я люблю тебя, — в спальне Бакуго исповедуется ему, хоть и не был ни разу в храме и понятия не имеет, как это делается. — Никогда никого так не любил. Это правда. Ну, в Бакугином понимании. Из настоящей любви в его жизни были только ахуевшие кастомные перчатки от Джирана да славная резня в Альянсе год назад. Еще он любит сырую вырезку с поясницы, филешки и кровь баб, но это так, опционально, от настроения зависит. И ему нравится уничтожать все на своем пути, а если на пути ничего нет — менять курс хаотически и продолжать аннигиляцию. У Киришимы было время убедиться в этом. Но чтоб он полюбил до сих пор живое существо, это из раздела фантастики, и тем не менее. Киришима в воспаленных глазах его приобретает неоновое алое свечение, обзаводится мигающей мишенью вместо головы. Да, Бакуго готов принести и его, и себя в жертву своей священной любви. Он приходит к четко очерченной идее и шарит по карманам в поисках ножа, молча кидается на Киришиму с одним-единственным намерением перерезать ему ахилловы сухожилия и, может быть, попробовать подколенную связку на зубок, но Киришима почему-то не согласен кромсаться во имя возвышенных целей. Бакуго царапается о его затвердевшую кожу, обламывает кончик ножа о грудь — Киришима сталкивает его с кровати и упирает жесткое колено в его горло, и этого достаточно, чтоб Бакуго перестал брыкаться. Закат сквозь незашторенные окна в пол бросает кровавые отблески на его мускулистое тело, и он весь покрыт шипами, от выгоревших волос до изящных длинных пальцев на ногах, и это ебануться как круто, это поражает Бакуго пизже свежих трупов, хлеще скульптур прошлого и прочих памятников ушедших эпох. Не то чтоб он так сильно задрачивал на банально прекрасные вещи, но Киришима попросту совершенный, утырок. Теперь-то Бакуго понимает, что у него с самого начала не было ни единого шанса. — Я тебя тоже! — Радостно восклицает он, весь розовый и сверкающий, чуть смещается назад, припирая булками бодрый Бакугин стояк. И словно в доказательство их безупречного союза высоко заносит нож над ним. Бакуго визжит в блаженстве, стоит лезвию трепетно войти в его бедро и провернуться. Киришима никогда его не бросит.

***

Бакуго безгранично счастлив. В спальне все залито великолепным красным, и от кровопотери его штормит, но Киришима улыбается ему такой безумной улыбкой, что сердце его хуярит под сто пятьдесят. Они любили друг друга весь вечер, кусались и отгрызали помаленьку, а теперь солнце окончательно село, и Киришима туго бинтует ему ногу, смазывает капли с лица его и то и дело переспрашивает, какой кинчик врубить. Бакуго пожимает плечами, заводит отросшие влажные пряди его за уши, вздыхает мечтательно. Ростбиф они едят сырым на полу, и Бакуго впервые ощущает вкус так полно — с Киришимой все кругом настоящее. Ну или он окончательно пизданулся головой и теперь стал таким же отвратительно втюрившимся дебилом, как тогавайс. Киришима разрывает куски мяса своими мини-пилками вместо зубов и передает ему в рот по одному. — Только попробуй меня кинуть. Я тебе ноги по пояс вырву и пришью коленями назад. Капиш? — Бакуго мягко вжимается лбом в его лоб, трется кончиком носа о его щеку, и снова фатальная доза флаффа не вызывает у него желание обрыгаться. Киришима рисует невидимые черточки у себя над солнечным сплетением, еще раз торжественно клянется ему. Бакуго никак не может полностью охватить такое простое неимоверное счастье. Внезапно съемная хата с голыми стенами становится самым безопасным местом в мире. Они еле как отлипают друг от друга, и в понедельник Киришима возвращается к нормальным будням и нормальным людям, а Бакуго ждет Мастер. Тога тоже троллит его на все лады. — Когда свадьба, Баку-ччи? — Она пляшет по штабу, мартышка бешеная, тычет в Бакуго оторванной рукой какого-то мужика. Бакуго в таком приподнятом настроении, что даже не пиздит ее в ответ. Так только, пинает в ляху по привычке. — После похорон твоих, бичиха, — огрызается он в ответ, но в тоне его словно разбавили желчь. Тога с Твайсом переглядываются, ржут над ним в унисон. Бакуго неумело скрывает смущение, оглушительно бахнув по ним и разъебав бар. Совершенно некстати взгляд его цепляется за подточенную Тогой руку — видать, бедняга женатый был. На безымянном пальце поблескивает обручалка, и он на миг задумывается о глупостях. Мысль так и застревает тупым топором промеж его полушарий. Он не светит ебало возле UA, но каждый день встречается с Киришимой на нейтральной территории. В рюкзаке у него под подкладом болтаются наушники, стандарты колес и квирк-бустеры, ожерелья из клыков и недавние трофеи — он кидает туда проспиртованный палец мужика, недолго рассматривает золотое колечко на синюшной плоти. По пути заходит в магаз ювелирки и срочно заказывает пару самых заебатых колец с гравировкой. Потом дожидается Киришиму у перехода, напускает загадочный вид и ведет его под локоть в планетарий. — «It has to be you»? — Уже после в маке Киришима округляет свои совячьи глазищи и аж давится милкшейком. Бакуго не придумал ничего лучше, как подкинуть ему кольцо в картоху, и сейчас ему стыдновато, ибо так предложения не делаются, наверное. Гравировка все ж вышла охуительно. Киришима вертит кольцо в пальцах, зачарованно рассматривает его на свет, как Голлум. — Подумал, тебе понравится, — ворчит он в свой чизбургер, лишь бы не выдать волнение, но Киришиму будто подбрасывает с диванчика какая-то неведомая сила, и он прыгает на Бакуго прям там, среди кучи народа в битком набитом ресторане McDonald's. Стакан с кофе отлетает куда-то под стол, Бакуго от неожиданности заваливается вверх ногами, и они агрессивно целуются в полуметре от пола, пачкают друг друга майонезом и кровью с раскусанных губ. Бакуго расценивает его гипертрофированную реакцию как «да». Он предпочел бы для верности пристегнуть Киришиму к себе наручниками или парализовать его как-нибудь, запереть в штабе желательно навсегда, но ему это вряд ли понравится, да и в Альянсе его не поймут. Поэтому он обходится скучными хомячковыми способами показать привязанность. С Киришимой, как оказалось, заходит на ура. Кольцо идеально садится на безымянный палец его.

***

Естественно, Бакуго сам все портит. Его едва завязавшаяся лавстори накрывается жирной пиздятиной именно в день икс. Бакуго получает задание вывести передовой отряд в центр города и там пересечься с Шигараки и ко. Теракты и прочие увеселительные мероприятия для их шайки — основной род занятий и плевое дело, и Бакуго лично минирует банк на торговой улице Идэнши, держит озверевшую от нетерпения Тогу на коротком поводке. Когда зал наполняется их с Твайсом копиями, заряды у хранилищ детонируют. Начинается столь обожаемая ими неразбериха — тут легко потеряться и еще проще пропасть без вести, и Тога тащит приглянувшихся девчонок и парней под падающие перекрытия, режет всех вокруг, разрубая мышцы аки живая цепь Моргенштерна. Твайс блокирует выходы телами и отстреливает тех, кто рискнул схватиться за телефон, разводит Курогири и Спиннера по разным углам, чтоб не мешали друг другу. К ярко-оранжевым вспышкам Бакуго присоединяется синее пламя Даби, и все вокруг становится похожим на какой-то больной карнавал. Бакуго здесь концертмейстер и звезда шоу в одном флаконе с напалмом. Он беснуется пуще всех и сносит посетителям бошки налево и направо, сбивает с ног мужчин покрепче, протыкая им глотки штыками с перчаток, загоняет женщин вглубь зала, чтоб они задохнулись от гари и тут же угодили в пасть Тоге. На нем зимний костюм, и ему охуеть как жарко здесь, и он потеет больше обычного и прям в ударе сегодня — практически летает на силе отдачи, рушит мраморную колонну с одного залпа, на лету разбивая обломки, сворачивает шеи орущим детям и просто блистает. Жертвы перед смертью не успевают даже увидеть его. Времени у них минут пять, а потом придут Мастер и якудза, и места будет мало всем — Бакуго тратит драгоценный ресурс с умом, все строго по плану, не косячит буквально нигде, и обычно неуемные тогавайс слушаются его с полуслова. Он приземляется на стойку ресепшна и вытаскивает из-под нее отупевшую от страха тетку — мяско таких бледных и толстеньких страшно любит Тога, а Бакуго понемногу обзаводится повадками дантиста-самоучки и собирает коллекцию женских резцов. Мадам умоляет пощадить ее, бултыхается в его хватке, но Бакуго смотрит только на ряд ее белоснежных виниров и молча впечатывает ее носом в стойку, вытаскивая стоматологические щипцы из-за голенища сапога. Она вырубается к его вящему неудовольствию — Бакуго предпочитает драть их наживую и есть самый свежак, но что уж поделать, какие все нежные. Киришима вон с достоинством держит любой его удар. Он прячет хорошенькие фарфоровые зубки в карман и невовремя озирается, чтоб оценить масштаб. Тога за спиной его по очереди присасывается к обездвиженным Шигараки мальчикам — ноги их распадаются моментально, и они крошатся на части с криками, Твайс второпях измеряет Мунфиша лентой, чтоб раскопировать. Тетка с ресепшна резко приходит в себя, хватается за лицо, но Бакуго уже успел потерять к ней интерес. Раскаленная ладонь его ложится ей на темя. Тут он костьми чует неладное. Поворачивается медленно, бросая дикий взгляд за треснутое стекло окна, — у заклинивших круговых дверей на улице стоит его любимый Киришима и с ужасом смотрит, как он взрывает бабище голову. И у него на цепочке болтается подаренное Бакуго кольцо. В фильмах на таких моментах обычно немая пауза. По идее Киришима сейчас должен быть в кампусе, но хуй его знает, чё он забыл на Идэнши в самый час-пик. С ним рядом парень, черноволосый и с заостренными кончиками ушей, — секунду Бакуго думает, что хотел бы заформалинить эти уши на свою полочку с трофеями, другую отряхивает кровь и мозги с рук и подает своим сигнал валить. Он больше не оглядывается, потому что понимает, что Киришима его узнал. Не мог не узнать. На нем маска во весь ебальник и килограммы всяких приблуд для увеличения бронебойной мощности, и он никогда не показывал ему свой квирк, но даже в другом теле и в других обстоятельствах Киришима узнал бы его, как он узнал бы Киришиму, даже если бы его лишили слуха и нюха. Как собаки возвращаются домой за тысячу километров, как люди вспоминают друг друга спустя полвека по прищуру глаз или ухмылке. У них с Киришимой оно еще эфемернее, еще хрупче. Грань, знакомая только любовникам, мельчайшие детали, известные только тем, кто делит постель. Это тонкая материя, необъяснимая херня, и теперь он различает интуицию и екающее внутри чувство, по которому мейты в природе находят друг друга среди огромных пространств. Это его движения, аура, стиль боя, все, что он не в силах замаскировать тряпками, все, что он не может втянуть в себя и скрыть, это вся его личность, привлекшая Киришиму еще зимой, его привычки, не оттолкнувшие Киришиму весной. Это он сам, и Киришима клялся, что никогда его не бросит. Киришима не двигается. Просто дает ему уйти. Операция проходит как нельзя удачно — Мастер долго хвалит их по отдельности и вместе, даже разрешает Тоге поставить в штабе обугленный скелет директора банка. Бакуго слушает тихо, поднимает взор всего раз, нащупав в кармане окровавленные резцы. Телефон он выкинул еще в Идэнши и теперь вообще хз, что ему делать дальше. Гнетущее ощущение, будто он бездарно проебал любовь всей своей никчемной жизни, все сильнее пухнет в груди его. Неделя проходит в непрекращающихся кошмарах наяву — Бакуго не спит и не вылазит из штаба, ни с кем не разговаривает и на провокации Тоги не поддается. Все попытки придумать хоть что-нибудь гаснут о нездравый смысл, и он решает выждать сколько получится, не высовываться, пока в стране траур по погибшим. И еще он скучает по Киришиме. Он спалился пиздец и вообще никогда не должен был связываться с будущим героем, не имел такого права, потому что такие как он не привязываются и уж тем более не влюбляются в людей. Но почему-то не убил его вовремя. А теперь страдает. Его собственная зависимость от Киришимы за все время разрослась раковой опухолью, и сейчас Бакуго уже не в силах остановить этот процесс. Глаза его не закрываются сутками, но Киришима все равно стоит перед взором его, как настоящий, и держит за волосы голову тетки с банка. Кольцо маятником раскачивается на груди его. Впервые Бакуго рад глюку. Сидеть спокойно он не может, поэтому посылает клонов убитых ими чуваков по центру и на свой съем, чтоб разведать все без потерь и рисков. С UA особо нет вестей, но выясняется, что Киришима оставил записку под дверью хаты — там очевидное приглашение на свидание, дата и адрес лав-отеля, и нет, Бакуго не такой даун, чтобы сдаваться в лапы героев. И да, Бакуго достаточно даун, чтоб прийти повидаться с возлюбленным в последний раз. То, что это последний раз, он знает наверняка — вряд ли Киришима выберет его. Бакуго реалист же. Это вопрос морали, а не его сердечных предпочтений, и он не питает никаких надежд, потому как в нем самом морали ни на грамм. Законных притязаний на Киришиму у него тоже ноль, но посмотреть-то напоследок можно. Хотя б краем глаза. Даже если издалека. Ясен хер, он все тщательно обдумывает, планирует детали вплоть до цвета одежды и содержимого рюкзака на случай экстренного побега. Его удивляет, что квартира не опечатана и по городу еще нет ориентировок с его угрюмой харей. Может, Киришима хочет удостовериться, может, прикидывается дурачком. Может, готовит облаву. Надо просчитать все варики, прежде чем добровольно подписывать себе смертный приговор — именно смертный, потому что Бакуго лучше подорвется на гранате собственного производства, нежели сдастся копам. Гнить до конца своих дней в Тартаре ему тоже не шибко улыбается. Он приходит к Киришиме ночью, один и без группы поддержки в виде тогавайс. Минует парадный вход, забираясь в номер на первом этаже через окно, — здесь густая темень, но он ориентируется в ней с кошачьей точностью, ибо однажды вылез из ее утробы и живет так сколько себя помнит. Он бесшумно соскальзывает на пол, озирается в поисках ловушек, осторожный как дикое животное и готовый тикать в любой момент, медленно цепляет маску на лицо. Вон он, момент его истины. Его трясет как суку. В спальне зажигается скудный красный свет. Бакуго еле передвигает ноги, давит ебучую дрожь в кулак, заглядывая туда, — Киришима один, лежит на кровати вниз головой, приоткрывает один глаз и садится без резких движений. Он выглядит уставшим, и у него тени залегли на лице, и на нем Бакугино черно-оранжевое худи, золотое кольцо на цепочке поблескивает на запястье. Бакуго все пытается сочинить здесь какой-нибудь подвох и втягивает голову в плечи, ожидая засаду. Но ничего не происходит. Киришима все так же лупает на него в нерешительности, будто очень хочет просто обнять его. — Привет, — зачем-то говорит Бакуго, и это флешбэк их знакомства, первая встреча зимой, когда волосы у Киришимы были ярче и короче, а Бакуго никак не мог предположить, что способен испытывать чувства сильнее гнева. Киришима молча рассматривает его костюм. — Эпицентр, — негромко зовет он, распуская хвост одним движением, как в рекламе. Так он кажется Бакуго еще красивее, хотя, казалось бы, красивее уже некуда, однако Киришима горазд его удивлять. Он встает. Эпицентр. Преступник А-класса, особо опасен, объявлен в розыск за массовые убийства, захват заложников, угон транспортных средств, поджоги, подрывы, содействие террористической деятельности, подделку денежных знаков, изготовление и реализацию квирк-бустеров, организацию недавнего инцидента в Идэнши — послужной список у него метровый, ибо если и быть лучшим, так во всем сразу. Эпицентр, его злодейское имя. Бакуго нервно облизывает губы. — Мне невыгодно тебя сдавать, ты ж понимаешь? — Киришима переходит сразу к делу, застенчиво опускает взгляд, трет затылок, похрустывая позвонками. Вообще-то Бакуго не понимает, но может пораскинуть мозгами и притвориться, будто не обделен эмпатией с рождения, — при любом раскладе Киришима потеряет его навсегда. Ну разные у них миры. У Киришимы геройское будущее и эльф за лучшего друга, у Бакуго психические расстройства водят хоровод и из отрезанных частей тел в рюкзаке можно чудовище Франкенштейна собрать. Так получилось или какая там ебланская отмазка в подобных сюжетах. Бакуго чуть отступает обратно в полумрак. — Я устал, — и тут в Киришиме что-то щелкает, что-то надламывается, и голос его срывается на октаву и совсем тухнет, проваливаясь обратно в глотку. — Не могу уже думать. В выражении его столько слишком взрослого для него отчаяния, что Бакуго страсть как охота поцеловать его и выпить все до дна. Киришима делает несмелый шаг к нему, другой, раскрывает руки, и это все, что ему требуется в подтверждение, все, чего он ждал и одновременно боялся. Он сцапывает его в железную хватку, как коршун, туго обнимает за талию, жмет к себе — Киришима бросается на него с таким же рвением и обмякает разом, уткнув холодный нос ему в ключицы. Макушка его колется и пахнет какой-то залупой типа пихты, и весь он знакомый наизусть и будто усохший от переживаний, и Бакуго очень, очень, блять, просто пизда как сильно не хватало его. — Так скучал по тебе, — Киришима прикусывает кадык его и длинно лижет ранку, и от этого у Бакуго колени подгибаются и в штанах палатка растет. Он не целует Киришиму специально, потому что ссытся опять все похерить и до сих пор ждет подставу — у него никогда не бывает хороших финалов. Но на самом-то деле загоны его больше не имеют значения — он Эпицентр, всегда был им и будет, именно он камня на камне не оставил от банка на Идэнши, он всех там выкосил, и Киришиме это известно, Киришима был там какого-то хуя и видел все собственными невозможно охерительными глазами. Киришима все равно липнет к нему и еле слышно стонет, ощутив его стояк животом. — Сильно-сильно? — Уточняет Бакуго сквозь сжатые зубы, запускает руки под его худи и дергает шнурок трико, и Киришима подается ему навстречу, догоняет прикосновение и не роняет ни звука, когда Бакуго с хрустом кусает сгиб его шеи. Если это правда, и они действительно могут остаться вместе хотя бы сегодня, если, если бы. Бакуго все еще не верится. — Мхм, — Киришима строит из себя стесняшку, а сам стягивает худи через голову и урчит в предвкушении, дергая его за ремень. Обычно игры у них куда грубее и жестче, стремительно и больно, но сегодня Бакуго подхватывает его под задницу и несет на кровать, даже не швыряя, потому что если это и впрямь их последний раз, Киришима никогда его не забудет. Он выгибается на постели жопкой кверху и просит Бакуго не снимать костюм. Наверное, именно для этого и придуманы лав-отели. Бакуго понимает, что все равно не вывезет без него свою клятую жизнь, — даже не потому, что Киришима заглатывает его член с мастерством матерой шлюшки, не потому, что трахаться с ним — это ебаный земной рай. Киришима один-единственный умудряется смотреть на него с восхищением при любой погоде — в макдаке на завтраке, в лунапарке за аппаратом для сахарной ваты, в мясной лавке. У банка, где он собирает человечьи головешки в букет и топчет, разметывая кровищу фонтанами. Киришима один его принял. Без условий, смс и регистрации. Бакуго планирует сделать все по-новому и никак не может определиться, чего ему самому хочется больше — то ли примотать Киришиму к себе стальной проволокой, то ли сперва выебать, а потом примотать. Они занимаются своей странной любовью, и Бакуго риммит его на одноразовых простынях до тех пор, пока он не начинает хныкать жалобно, тянет его на пробу, хотя обычно сует не глядя, — Киришима такой узенький и тесный, будто даже не фингерил себя, пока они были в разлуке, и Бакуго расчехляется гораздо раньше, чем собирался. Наматывает цепочку ему на шею и рвет звенья, смотрит, как он надевает кольцо и подмахивает ему бедрами. В процессе они, кажется, разъебывают изголовье кровати о стену. — Что мне делать? — Спрашивает он вслух позже, когда они возвращаются с душа и обрабатывают друг другу укусы и царапины. Киришима выныривает из полотенца, наклоняется к нему за поцелуем и даже не получает за это по ебалу. У него губы странные на вкус, типа апельсина в меду или еще какой хуеборы, вид непринужденный, будто ничего и не случилось. Это расслабляет Бакуго пуще горячей воды и секс-марафона во всех доступных позах. — А что ты хочешь? Ну, хотя б на это у него есть ответ. Раньше ему хотелось отвезти Киришимино тело к таксидермисту по частям, потом просто сломать его надвое, растереть острые клыки его в ступе и пустить порошок дорожками по барной стойке. Затем уверенности, что Киришима предпочтет его, близости на грани селф-харма, бесконечной боли, бесконечной любви. Теперь эйфория после ебли спала, и он садится перед Киришимой, прижимает его ладонь к своей обнаженной груди. Киришима слабо ухмыляется. У Киришимы есть все, чего у Бакуго нет и уже никогда не будет, но ему тоже нужен только Бакуго. — Я очень тебя люблю, Катсуки, — говорит Киришима. И Бакуго тоже наконец-то делает выбор. Дальше все происходит как в кино, они даже не договариваются ни о чем — Бакуго одевается, на две минуты исчезает в темноте за окном. Он не думал, что так будет, но подстраивается к смене планов махом — когда он возвращается, по очереди затаскивая за собой пацанов примерно их роста, Киришима заканчивает обливать фурнитуру горючей жижей из его ручных гранат. Он не спрашивает, чьи это трупы, просто отходит в сторону, стоит Бакуго скидать их на кроватку и чиркнуть спичкой. Номер тут же вспыхивает ярким алым. Они решают сбежать по крыше. — Ты как? — Коротко бросает Киришима, еле поспевая за ним по плитам. Зарево за ними становится больше, лижет небо выше, распускается клубами дыма. Внизу собираются люди, воют полицейские сирены. Альянс будет их искать, да, но копов устроит и эта версия. Больше всего ему досадно, что он не успел напоследок всадить Тоге штык промеж глаз, но это такое желание, на уровне «от добра добра не ищут». Бакуго без всяких сожалений припускает вниз по скату, крепко хватает Киришиму за руку. — Я, блять, женюсь на тебе, ублюдок, — он задыхается, и Киришима смеется. Глаза его сверкают ярче звезд. Они пропадают из города еще до рассвета. Бакуго не оглядывается ни разу.