I Must/You Must Not

Каждый вдох дается через силу. С каждым вдохом кажется, что в дыхательные пути вонзаются тонкие стеклянные иглы. Он помнит нечто похожее. Когда здание демонтируют, в воздух взвивается ядовитое облако бетонной пыли, щепок и грязи. Когда ни вдохнуть, ни выдохнуть. Как в тех роликах на ютубе, в старых записях падения Башен-Близнецов. Стайлз помнит. Стайлз чувствует это прямо сейчас. Очередной удар приходится по почкам, и он прокусывает щеки до крови, но не кричит. Кровь на языке смешивается со слюной, она вязкая, склизкая, отвратительная — он сплевывает влажный комок себе под ноги и поднимает упрямые глаза. Руки связаны. Если бы ему только развязали руки… — Малыш. — Грубая, тяжелая рука хватает его за шею, бьет наотмашь, с оттяжкой, а затем заставляет запрокинуть голову. — Нам нужен только альфа. Скажи, где он, и никто не пострадает. Мы даже не тронем твоего тупозубого дружка. Нам. Нужен. Хейл. Просто скажи, где… — В пизде. Очередной удар окончательно выбивает из него весь воздух. Стайлз заходится в кашле, чувствуя, как все внутри сжимается спазмами. Самое главное правило — не злить похитителей. Говорить с ними ровно, спокойно, подобострастно. Ебал он все это. — Нам птичка на хвосте принесла, что Дерек не по пездам. Больше нет. Но мне похуй, кого он трахает. Хейл отнял у меня кое-что важное. А я отниму кое-что у него. И ты мне в этом поможешь. — Хрен ты угадал. Он получает очередной удар, но бок онемел, и ему почти не больно. Смешно разве что. Ведь он в душе не ебет, где сейчас Дерек. Знает только, что в сотнях и сотнях километров. Дальше, как можно дальше от их осточертевшего городка. В кои-то веки его чутье, почти звериное, принесло пользу. Дерек сейчас далеко. Дерек сейчас в безопасности. Где бы он ни был. Все, что нужно сделать Стайлзу, — выиграть для него немного времени. Этим он и займется. Когда он называет Найджелу адрес, тот не сомневается, просто оставляет его и уходит. Он берет с собой всех, а это, Стайлз успел посчитать, десять хвостов. Он чувствует, что один в доме, но нет сил ни шевелиться, ни говорить. Ему развязали руки, но он не способен на них опереться и продолжает лежать там, где бросили, прижимаясь горящей от боли спиной к приятно прохладной стене. Считая про себя вдох за выдохом. Словно щелчки метронома. Когда-то им отсчитывали время до воздушной тревоги. Щелк. Щелк. Найджел вваливается в подвал, и даже с такого расстояния видно темную вязкую кровь, заливающую пол. Щелк. Щелк. Найджел взял с собой десять. А вернулся один. Значит, план сработал. Значит, Скотт и стая подхватили. Значит, все прошло как надо. — Мелкий сученыш. Щелчок. Стайлз щурится, но свет бьет Найджелу в спину, и он никак не может понять, что это за звук. Выстрела Стайлз не слышит.

***

Дерек выжимает из своей крошки все двести сорок. Лес по краям дороги становится одноцветным смазанным пятном, где чернота перемежается со вспышками света. Он слышит рев мотора, сосредотачивается на этом звуке и стискивает зубы. Десны ноют, зудят лунки ногтей, но он усилием воли затыкает зверя, царапающего его ребра, глушит его вой, потому что еще немного — и он сойдет ко всем чертям с ума, бросит машину и ломанется сквозь чащу на четвереньках. Его тащит нестерпимо, словно кто-то поддел под ребра крючьями и рывком дергает на себя. Словно он блядский щенок, проходящий общий курс дрессировки. Псина, которую хозяин за непослушание душит на поводке. Блядь. Шины визжат, он едва вписывается в поворот, но ему глубоко плевать. Потому что все пространство, вся вселенная сходится в одну-единственную точку. Там же ломается его система координат. Там же Дерек ДОЛЖЕН быть. Это отравляет, душит, бесит. Дерек сосредотачивается на дыхании. Словно вдох и выдох — щелчки метронома. Они считают время так, как нужно, а Дерек — просто дышит. Дышит и слушает. Щелк. Щелк.

***

Он тормозит у обочины, перекидывается и остаток пути бежит так, как хотел того зверь: ощущая свист хлещущего по щекам ветра и сонм лесных запахов. Сквозь чащу и буреломы, на тошнотворный запах крови и плесени. Ярость застит глазами, и мир окрашивается багряным — зверь жаждет крови, клацает зубами, и невыносимо сильно хочет погрузить клыки в теплую мякоть живота идиота, посмевшего посягнуть на то, что принадлежит альфе. Он чувствует запах своих, сородичей, стаи, и это наполняет силой. Яростью. Дерек слышит, что его зовут, но не откликается, не останавливается, не оборачивается. Он влетает в подвал, от которого разит сырой затхлостью, в ноздри бьет чрезмерно яркий смрад меди, мяса и потрохов. Под подошвами туфель мерзко хлюпает, и Дерек брезгливо отбрасывает раскуроченное, переломанное туловище, в котором едва угадываются очертания человека. На языке кислит стальной привкус. Дерек шагает вперед, и его злость утихает. Он не слышит сердцебиения. Только удушливую амальгаму запахов, к которым примешивается особенный, сладковатый. Словно кто-то пролил сахарный сироп на гниющие листья. Запах смерти. Дереку он прекрасно знаком. Дерек видел людей — и не только — на самых разных этапах умирания. Разложения. Он знает его, словно ноты разученных гамм. Он знаком, известен и потому — не пугает. Почти. Точнее, пугает не запах, а что-то еще. Что-то, что примешивается к нему. Знакомое тоже. Пряное. — Стайлз? Дерек сбрасывает обращение, но все же не может заставить себя спрятать когти, а клыки неудобно распирают губы. Опасности нет, конечно нет, потому что сердца не бьются. И потому, что снаружи — стая. Но ему так спокойнее. Он снова зовет и шагает вперед, к свернувшемуся в клубок мальчишке, от которого невыносимо разит кровью, но запах кожи и этой дурацкой толстовки — только его. Только Стайлза. Дерек осторожно подхватывает его за плечи, переворачивает и утыкается носом в шею, вдыхая такой знакомый, родной аромат. — Не следовало мне уезжать, — бормочет он. — Твои планы — то еще дерьмо, Стайлз. Дерек перехватывает безвольно опавшую руку, хмуро глядит на разбитые костяшки и машинально накрывает их ладонью, перетягивая себе боль, но… ничего? Дерек недоверчиво смотрит на свою кожу, по которой отчего-то не вьется нитями чужая, отнятая боль. Он осторожно касается перепачканной кровью ткани. Неестественно, дико ледяной. Стайлз ведь не такой. Он теплый. Он пиздец какой жаркий. И рот у него никогда не закрывается. И Дерек чувствует это. Крадущееся за спиной. Массивное. Тяжелое. Опаснее бритвенно-острых когтей. — Дерек… Он слышит, что Скотт зовет его, но не может разомкнуть пальцы. Так и держит: левой рукой сжимает узкое предплечье, а правой — белые, словно восковые пальцы, кажущиеся призрачными в контрасте с его кожей. Дерек чувствует себя как за секунду до взрыва. Ему чудится запах скипидара, разлитый в воздухе, и особый, резкий — спичек. Маленького огонька и едкого дыма. Но за мгновенье до того, как мир разнесет на осколочки ко всем чертям, он слышит голос: — Ты пиздец как долго, волче. Я думал, сдохну, пока дождусь тебя. И у Дерека с плеч будто падает Эверест. Он крепче прижимает Стайлза к себе, заглядывает в его непривычно темные глаза. — Болит? — спрашивает тихо. — Дерек… — Да бога ради, Скотт, — фыркает Стайлз, затем хмыкает и добавляет: — Бывало и хуже. Куда хуже. Не буду мочиться кровью — и на том спасибо. Толстовку жалко. Черт возьми, она приносила мне удачу! Может, ее еще получится отстирать, — огорченно бормочет он. Он говорит, говорит, говорит, и у Дерека отлегает от сердца, от легких и позвоночника. Словно до этого он дышал не в полную силу. — Тебе в больницу надо, — Дерек говорит почти грубо, хотя все, чего ему хочется, — смыть со Стайлза чужой, тошнотворный запах, отмыть его от крови и грязи, закутать в одеяла и, может быть, привязать к кровати, чтобы никогда и никуда. Больше нет. — Дерек, послушай. — Скотт делает шаг вперед, и Дерек лишь сейчас вспоминает о том, что они со Стайлзом не одни. Голос беты странно дрожит и дергается, словно ломается с каждым слогом. — Нам нужно позвонить шерифу. Это… Это… В воздухе горько пахнет солью, едва ощутимо, но Дерек все равно морщится. Ему не нравится запах слез. Напоминает о старом. О боли, о беспомощности. О семье. — Все в порядке, — устало произносит Дерек. — Я отвезу его в больницу. Шериф может подъехать туда. Стайлзу нужен врач, сомневаюсь, что нам стоит тратить время. Чем скорее ему помогут, тем лучше. — Дерек. — Он видит, что глаза Скотта загораются. Ярко-желтые, волчьи, но по-детски испуганные. — Стайлз мертв.

***

Это звучит как бред, выглядит так же, и Стайлз с ним полностью согласен. Но Скотт предельно серьезен, а его взгляд — совсем не взгляд шутника. Дерек хмурится и Стайлза сжимает крепче. Чувствует, как тот замирает. Его голос звучит недоверчиво: — О чем ты, Скотт? Это похоже на несмешную шутку, потому что Стайлз — он вот, он рядом. Живой, теплый, привычно болтливый. Потрепанный — быть может, но живой. — Разве ты не видишь? — Скотт шагает вперед, и Дерек предупреждающе сверкает глазами: дальше — не смей. Стайлз в ужасе. Дерек смотрит в расширившиеся темные зрачки, слушает участившееся дыхание. Точно так же ведет себя Скотт. Его сердцебиение быстрое, и сквозь морок крови пробивается нотка адреналина и страха. А еще — правды. — Я жив. Дерек успокаивающе гладит его по плечу, подсчитывая в уме варианты. Колдовство? Помешательство? Другие он не рассматривает. Потому что Скотт не может быть прав (даже если верит в свою правоту). Потому что Стайлз доверчиво льнет к нему. Потому что хоть чье-то доверие, черт возьми, он должен оправдать. Скотт молчит, словно не слышит сказанных Стайлзом слов, и это странно, ведь связь между ними такая крепкая. — Я заберу его домой. — Дерек поднимается на ноги и подхватывает на руки Стайлза, не слушая его возмущенный ропот. — И мы решим эту проблему. Возможно, впервые он игнорирует свою стаю, не обращает внимания на въедливый запах страха и просто проходит мимо.

***

В лофте темно и пусто. Без волчат, без семьи — это просто место. Дерек не думает, что мог бы называть его домом. Если бы не Стайлз, который появился так упрямо. Появился — и вдруг не захотел никуда уходить. Это было странно, непривычно: после смерти Лоры Дерек совершенно отвык от… близости. Простой человеческой близости и… беспокойства? Без страха. А просто потому, что Дерек был дорог. Он впервые почувствовал себя беспомощным перед чужой привязанностью. И — наверное, тоже впервые — был этому рад. Сейчас это кажется наивным. А еще — чертовски, ужасно важным. Стайлз молчит всю дорогу домой — должно быть, витает в своих мыслях, как всегда. Он не сопротивляется, когда Дерек подхватывает его на руки, приносит в лофт и укладывает на кровать, осторожно ощупывая длинные ноги и руки. Синяки, ссадины — да, но ничего серьезного. От Стайлза совсем не тянет болью, и Дерек осторожно касается его щеки. — Не болит? Стайлз смутно качает головой. — Все в порядке, — глухо отвечает он. Дерек хмурится, он понимает, что все ни хрена не в порядке, пусть Стайлз притворяется хоть до посинения. Он осторожно касается его бледной прохладной ладони. — Мне жаль, — собственный голос звучит непривычно тихо и ужасно устало. — Все в порядке, Дерек. Мир полон мудаков, и в этом нет твоей вины. — Мне не стоило уезжать… — Ты сделал то, что должен был. — Стайлз тоже кажется чертовски уставшим. — И поверь, если бы ты отказался, я нашел бы способ связать тебя, закинуть в багажник и увезти куда подальше. — Какое-то время он молчит. И впервые на его лице появляется слабое подобие улыбки. — А знаешь, мне даже нравится эта мысль. Вот так вот просто взять и сбежать. Дерек оглаживает сбитые костяшки большим пальцем и слабо улыбается. Что-то темное, смутное, засевшее глубоко внутри, понемногу отпускает, растворяется в тихом теплом дыхании. — Значит, сбежим, Стайлз. Разберемся с тем, во что ты опять влез, — и сбежим. Стайлз издает сдавленный, хриплый смешок, и Дерек снова беспокойно касается его груди. — Мне в ванную нужно. Поможешь, волче? Дерек просто кивает. И снова подхватывает его на руки.

***

Он купает Стайлза в теплой воде, вытирает его махровым полотенцем и переодевает в свою пижаму. Зверь внутри странно тих, хоть сердце волка и неспокойно. Но теперь они вдвоем. Теперь все будет в порядке. И потому он укладывает Стайлза в постель, ложится рядом и прикрывает глаза, погружаясь в легкую, чуткую дремоту. Готовый проснуться от любого, показавшегося подозрительным, звука. Они спят вместе до рассвета. А на рассвете Дерек звонит Дитону.

***

Тот приезжает незамедлительно. Дерек едва может скрыть беспокойство, но Дитон выпроваживает его из комнаты и осматривает Стайлза сам. Не доверять опытному друиду, столько лет бывшему эмиссаром их стаи, — нет причин. И все же… Все же молчание кажется напряженным. Дитон ничего не спрашивает, а Стайлз не пытается с ним заговорить. Дереку было бы куда легче слышать его непрерывную болтовню. Но Стайлз молчит. А Дерек — терпит. И когда он уже готов сам войти в спальню — Дитон выходит к нему. Его лицо бесстрастно и нечитаемо. Как всегда. Дерек напряженно замирает в ожидании ответов. Но вместо них Дитон говорит: — Мне нужно осмотреть тебя. Дерек не возражает. Пусть Дитон больше не эмиссар его семьи и нет больше связи, которую друид мог бы поддерживать, как это было прежде, Дереку все равно становится чуть спокойнее. Старое, почти позабытое ощущение уверенности, надежды и защищенности. Дерек прикрывает глаза, слышит тихий шепот и все же слегка беспокоится. Потому что Стайлз до сих пор молчит. — Я здесь бессилен. Стайлз не находится под воздействием магии. Как и ты. — Тогда в чем дело? — Дерек скрещивает руки на груди, пытаясь унять раздражение и тянущее беспокойство. Какое-то время Дитон просто смотрит на него. Долго и пристально. Затем говорит: — Отдай Стайлза Скотту, Дерек. А потом приходи ко мне. Я помогу тебе справиться, но ты должен сам этого хотеть. И, Дерек, помни: никогда не слушай голос, если не уверен, кому он принадлежит. Дитон уходит, и Дерек лишь тогда замечает странный, сладковатый аромат фимиама, исходящий из его спальни. И слышит трель разрывающегося мобильника.

***

— Что он сказал? — Стайлз смотрит обеспокоенно, Дерек читает в его глазах легкий страх, но уделяет все внимание ранам, спрятанным под повязками. Не кровили. Хорошо. — Все в порядке. Правда, возможно, нам придется ненадолго уехать. Стайлз тяжело вздыхает. Дерек прекрасно понимает, насколько тяжело ему оставить отца и друзей, но… — Так нужно. Пока что. — Это надолго? Дерек не знает, что ответить, но Стайлзу, кажется, хватает его молчания. Дерек хочет сказать, что ему стоит хоть немного поесть, но, когда он подходит к кровати, Стайлз уже спит. Или делает вид. Дерек не будит. Просто ложится рядом. И слушает их сдвоенное дыхание. Как щелчки метронома.

***

Питер приходит утром. Дерек не звал, но все-таки открывает дверь, не посылая с первой же секунды. Дядя легко переступает порог, двигается спокойно, расслабленно, но Дерек — альфа. Он прекрасно чувствует напряжение в сородиче, пусть то и скрывается за маской идеальной сдержанности и холодной ухмылки. Насколько, должно быть, отчаялась стая, раз послала к нему Питера. Он ведет носом, вдыхает запах и морщится. Невольное легкое движение бровей и переносицы, но Дереку отчего-то становится так тошно, что хочется ударить. Разбить лицо дяди в мясо. — Скажи мне то, чего я не знаю, — говорит он прежде, чем Питер успевает открыть рот. Тот хмыкает и улыбается. — Молоко китов по консистенции похоже на зубную пасту, — спокойно отвечает Питер и скалит идеально ровные белые клыки. — И что это, черт возьми, должно значить? — Тебе нужна помощь, Дерек. — Твоя? — И не предлагаю. — Питер не спрашивает разрешения, проходит вглубь лофта и опускается в излюбленное кресло, закидывая нога на ногу. — Стайлз. Не. Умер. Питер складывает ладони на коленях и переплетает пальцы. Он смотрит на Дерека со смесью усталости и понимания. Чего Дерек там не видит, так это жалости. — Найджел выстрелил ему в сердце. После такого не выживают, Дерек. — У него нет ран. — Я могу взглянуть? — Нет, — отрезает Дерек. Он ощутимо напрягается, готовый, если нужно, вступить в схватку, хотя Питер явно не настроен на драку. — Тебе повезло, — Питер все еще спокоен, — у тебя осталось тело. У меня не осталось даже костей. Я хоронил пустой гроб. — Стайлз не… — Он говорит с тобой? Дерек замирает. И по его взгляду Питер явно понимает, что попал в точку. — Говорит, верно? Говорит, что все в порядке? Что у него ничего не болит, м? Но не просит ни есть, ни пить. — Я бы почувствовал. — Я тоже так думал. «Я точно бы почувствовал». Даже наши инстинкты можно обмануть, Дерек. — Питер щурит холодные, бесстрастные глаза, и Дерек вдруг понимает — не лжет. Когда он резко вскидывает руку, Дерек успевает поймать брошенный предмет. Холодный металл обжигает кожу, и когда он открывает ладонь, то видит небольшие ключи. Питер называет ему адрес. — Старый дом семьи. Наше маленькое убежище. Возьми мою машину и уезжай туда. Сегодня же, потому что сдерживать стаю я больше не могу. Считай, даю тебе время. Возьми его и найди в себе силы попрощаться. Боль будет ослепляющей, но потом станет легче. — Зачем ты помогаешь мне? — Дерек принюхивается, ожидает учуять подвох, но его нет. Кажется. — Мы семья, Дерек. Не образцовая, но все же. — Он поднимается на ноги, окидывает взглядом лофт и снова морщится. — Твои волчата не понимают. А я — понимаю. Не наломай дров. И когда будешь готов — позвони мне. Номер знаешь. Дерек молча смотрит ему вслед, слышит, как хлопает входная дверь. Какое-то время он размышляет над всем услышанным, а затем зло сцепляет зубы и принимается собирать вещи.

***

Загородный дом, о котором говорил Питер, действительно похож на убежище. Небольшой коттедж, затерявшийся среди непроглядной чащи леса. И, хотя Дерек никогда здесь не был, дом пахнет семьей. Но сильнее всего — Питером. Укладывая Стайлза в постель, Дерек думает, что дядя ошибается. Они все ошибаются. Стайлз смотрит на него с усталой, затаенной болью. Он растерян. Должно быть — напуган. А Дерек не может сделать ни черта, чтобы хоть как-то облегчить его муки. — Знаешь, — бормочет Стайлз, когда Дерек подтыкает одеяло — в комнате чертовски холодно, — есть такая болезнь — синдром Котара? Дерек качает головой и ставит на тумбочку чашку с глинтвейном, ловя задумчивый взгляд карих глаз. — Когда больной уверен, что мертв. Депрессия. Деперсонализация. Как думаешь, может, это оно, только наоборот? Что-то вроде синдрома Котара наизнанку? — неуверенно предполагает он, и Дерек снова чувствует сладковатый запах страха. — Я не знаю, Стайлз, — честно отвечает он. Какой смысл врать, если Дерек действительно понятия не имеет, что с ними происходит? Решение большинства — не всегда верное. И тем, кто сталкивается с магией чаще, чем нужно для жизни, стоит об этом помнить. Дерек — помнит. Он мягко взъерошивает темные волосы и невесомо целует бледный лоб. — Выпей, — просит он, — и постарайся уснуть. Я скоро вернусь. — Будешь обследовать территорию? — Стайлз шевелится на подушках. — Я бы пошел с тобой, но ноги… — Отдыхай, Стайлз. Я справлюсь сам. Когда он возвращается, чашка, где был глинтвейн, пуста. Стайлз спит.

***

Дни тянутся медленной, неторопливой чередой. Они похожи друг на друга, но Дерек не возражает. Монотонность времени никогда не была ему в тягость, особенно сейчас, когда вокруг лес и звенящий чистотой воздух. Когда можно спускать измаявшегося зверя с поводка. Когда Стайлз рядом. Дерек тщательно проверяет его раны, наносит на них мазь и вновь бинтует. Дерек ухаживает за ним, готовит какую-то дурацкую, вредную еду и по-своему, совсем немного — счастлив. Паршивый из него альфа. Каждый день остро колет вина. Каждый раз он говорит себе, что Стайлз этого стоит. Что волчата не пропадут. Что все будет хорошо, а он скоро вернется. Но стоит только представить, что Стайлза бы отвезли в городской морг, уложили на ледяной стол и вскрыли грудь заживо, что его, живого, чувствующего, думающего, уложили бы в гроб и закопали на городском кладбище, как внутренности стягивает ненависть пополам с отчаяньем. Хватит с него смертей. Таких — уж точно хватит. Стайлз все больше молчит, но периоды вялости сменяются внезапной болтовней, когда он говорит обо всем, что приходит в голову. Без умолку, часами подряд: о смешных историях из детства, о передрягах, в которые они со Скоттом попадали. Об отце. Иногда, очень тихо, — о матери. Дереку нравится звук его голоса. Дерек безнадежно в него влюблен. Иногда он выходит наружу, рыскает по лесу в волчьем теле, прислушивается к ароматам. Дерек думает, что Стайлзу здесь понравится. Он знает, что тот начал вставать, когда его нет. Знает, что Стайлз нуждается в одиночестве. Порой, возвращаясь, Дерек видит разбитые вещи: вазы, чашки, стаканы. Он ничего не спрашивает, просто убирает беспорядок и готовит сладкий фруктовый чай. А потом замечает следы когтей на сломанных перилах. Своих когтей. И все идет по пизде.

***

Дерек не уверен, в какой момент в нем что-то ломается. Наверное, в тот миг, когда он слышит телефонный звонок. Все еще в порядке, реальность имеет видимость нормальности. Все в порядке. Дерек долго смотрит на светящийся дисплей мобильного, прежде чем провести по экрану рукой и снять блокировку. Он не уверен, зачем это делает, куда безопаснее для них — оборвать все контакты. Пока Стайлз не поправится. Пока их помешательство не «излечится». Дерек не подвергнет пару опасности. Больше нет. Номер незнаком. Он уверен, что это Скотт или кто-то из стаи, но голос совсем другой. Тихий, слабый, старческий. Дерек не сразу узнает в нем шерифа. Он молчит, крепко сжимая зубы. Просто слушает. — Пожалуйста, Дерек. Верни моего сына. Дерек продолжает молчать. — Мне нечего тебе обещать. И нечем тебе грозить. У меня больше ничего нет. Ничего, что имело бы для меня значение. Для тебя, я думаю, тоже. Поэтому прошу, как отец. У тебя он ведь тоже когда-то был. Дай мне похоронить моего мальчика. Позволь Стайлзу обрести покой. Не ради меня или тебя. Ради него. Ты пока не знаешь, что значит иметь детей. Сына, — его голос монотонный, словно говорит не человек, а машина. — Что значит держать его, новорожденного, на руках, что значит обнимать его, что значит задувать с ним свечи на день рождения, это… — он все-таки запинается. И несколько мгновений молчит. — Это сложно, но я тебя понимаю. Постарайся и ты меня понять. Стайлз мертв, Дерек. Пожалуйста, не лишай меня последней возможности проститься с ним. Шериф кладет трубку сам, прежде, чем это мог бы сделать Дерек. Кажется, он слышит скрежет. — Стайлз? — Дерек зовет тихо, едва узнавая свой голос из-за хрипоты. Но Стайлз молчит тоже. Он сидит там, где Дерек его посадил, перед ним, на столе, давно остывший кофе и еда, к которой он не притронулся. Если задуматься, Дерек ни разу не видел, чтобы он ел. Не думай. У него раны, которые не залечиваются. И боль, которую Дерек не может забрать. Просто не думай. — Стайлз… Дерек снова зовет. Он подходит осторожно, медленно, словно Стайлз — зверь, которого страшно напугать. Который, если подойти слишком близко, сорвется с места и исчезнет в темной чащобе леса. Как олененок, которого Дерек встретил однажды в далеком детстве. Он зовет. Но больше не ждет ответа. И ответа нет. Дерек наконец замечает запах. Приторно-сладкий, вяжущий небо запах. В доме невыносимо пахнет гнилью, запах такой сильный, что Дерек едва может сделать вдох. Он приближается к Стайлзу, опускается на колени, касается почерневшей ладони. Он больше не чувствует его аромат. В их доме больше не пахнет Стайлзом. И лишь в этот миг, в миг краткий — и бесконечно, мучительно долгий, Дерека накрывает осознанием. И он думает, что лучше было бы сдохнуть там. В проклятом подвале. Вместо Стайлза.

***

Он хочет, чтобы время застыло, замерло. Или умерло. Он не может сдвинуться с места, не может заставить себя сделать хоть что-то. Просто смотрит в одну точку, в срез линий на деревянных ножках стола, и отключается от реальности. Выпадает из нее, словно по щелчку пальцев. Первыми пропадают звуки. Затем запахи. Затем, постепенно, мысли. Позволяя сознанию наполниться блаженной пустотой. Он не дает себе времени или возможности все осознать. Потому что не уверен, что сделает с собой, когда поймет. Или с тем, кто попадется под руку. Все встает на свои места. Царапины. Футболки, испачканные его же кровью. Разбитые чашки, из которых Стайлз никогда не пил. Потому что не мог. Потому что мертвые не способны двигаться. Чертова ебучая истина. Дерек переводит взгляд на судорожно мигающий экран мобильного. Светящийся дисплей — единственный источник света в темноте. И когда он наконец потухает и комнату заполняет тьма, Дерек слышит голос. Мать говорила никогда им не верить. Дитон велел никогда их не слушать. Дерек знает. Что не должен ни верить, ни слушать, ни отвечать. Но голос обещает спасение, пусть и не для него. И Дерек поднимается на ноги. Ему уже все равно.

***

Древо действительно огромно. Оно кажется исполинским, когда Дерек припадает на колено и опускает у массивных корней тело. — Верни мне его. Я сделаю все, что захочешь. Верни. Он наблюдает, как корни приходят в движение, как медленно оплетают то, что осталось от Стайлза, и утаскивают под землю. Дерек застывает. Все, что он может теперь, — это ждать. И он ждет, он чувствует себя псом, оставленным у порога с надеждой на то, что однажды (скоро) хозяин его позовет. Дерек не знает, как считает себя время, потому что подле корней могут пройти незаметно часы, минуты и дни. Воздух здесь недвижим, нет ветра, но алая крона колеблется, шелестит, шепчет. В ней тысяча голосов, запертых в каждом листе, но Дерек не различает слов. Только запах земли и старой сухой коры. Он ложится на лиственный наст, прикрывает глаза — кажется, на мгновенье — и видит мать, сестер, отца. Образы скользят, сменяют друг друга и меняются сами, словно дымка. Это похоже на забытье, или сон, или падение в пропасть, но Дерек пробуждается, когда слышит шорох. Здесь, где нет других звуков, где только древо и бесчисленная его крона, он кажется оглушающим, словно выстрел. А затем происходит «что-то». Дерек не друид, Дерек никогда не заключал ни с кем (чем) сделки и не может понять происходящего. Понять, почему листья темнеют по краям, а после — падают вниз всей необъятной массой. Они опадают, они кружатся в воздухе, парят и замирают, прежде чем рухнуть на теплый мягкий чернозем, укрывая его алым пологом. И Дерека парализует, когда сквозь листву показываются тонкие бледные пальцы. Листья нескончаемо шуршат (хоть больше и не шепчут), и в их ало-черном нутре рождается Стайлз. Земля шевелится, расходится и выпускает его, обнаженного, белого. Его движения скованны и слегка потеряны, но Дерек не может ни позвать его, ни помочь. Он не способен двигаться, только смотреть, как Стайлз медленно встает на ноги, покачивается на них, словно новорожденный жеребенок, все-таки оступается и едва не падает, но опирается ладонью о ствол. Он хмурится, аккуратно ощупывает лицо, скользит подушечками пальцев по скулам, щекам и ниже — к шее, оглаживая большим пальцем ключицы, а затем, будто зачарованный, смотрит на свои ладони. Здесь, в темноте, его кожа кажется сияющей, словно наполнена изнутри лунным светом. Красиво. Неестественно. Жутко. Дерек забывается. Он наблюдает, как Стайлз по-оленьи высоко поднимает колени, изгибается, силясь заглянуть себе за спину, и лишь тогда, обернувшись, замечает Дерека. Его взгляд кажется расфокусированным, глаза — тусклыми, но искра узнавания разгорается в них за секунды, и карамельный цвет наполняется теплом. Стайлз шагает к нему, но путается в своих ногах, запинается о широкий искривленный корень и падает. Дерек устремляется вперед одной лишь мыслью, чувствуя жгучую боль в затекших, одеревенелых мышцах. Он успевает поймать, но едва сдерживает себя, чтобы не отшатнуться. Внутри у него страх и надежда борются между собой, потому что он видит то, чего не может быть. Он видит, он осязает это, он чует. Стайлз шевелит губами. С них не слетает ни звука, но Дерек узнает их движение, он слишком часто видел, как те шептали, кричали, стонали его имя. Он недоверчиво, напряженно скользит пальцами меж острых лопаток: самая обычная, живая, теплая кожа. Кое-где она кажется тонкой, словно стянулась поверх глубоких ран или клейма. На ощупь напоминает шрам, но Дерек не может заставить себя перевернуть его и взглянуть. Он не уверен, что хочет. Зверь внутри насторожен, прижимает уши и готов оскалить клыки. Он не уверен, кого (что) видит перед собой. Как и Дерек. — Это я, — голос Стайлза хриплый, низкий и тихий, словно он никогда (или очень-очень давно) не говорил ни слова. — Это я, — повторяет он, и в глазах его мерцает затаенное пламя. — Ты ведь помнишь, ты должен помнить мой запах. Ты знаешь мое тело. Он запрокидывает голову, открывает обнаженное, беззащитное горло. Дерек чувствует, как зверь взрывает когтями грудную клетку, выворачивая ребра наизнанку, и воет, воет, воет так, что гудит в голове и стучит в висках. И Дерек подчиняется, склоняется, хоть и медленнее, чем хочет. Он утыкается носом во впадинку ключиц, он прикрывает глаза, жмурится и думает, что если Стайлз сейчас убьет его, то это будет закономерный итог. Но Стайлз не двигается, не шевелится, не дрожит. Дерек ощущает, как неспешно, размеренно вздымается его грудь, как неторопливо бьется сердце. Но Дерек не слушает. Он дышит. Он дышит Стайлзом, вдыхает его, ощущая такой знакомый до боли и трепета запах сдобы и молока. Особенный, тонкий, который невозможно подделать или изменить. По нити этого аромата он пошел бы куда угодно, последовал за ним в ад или пустоту. Как мог он потерять — и не заметить?.. Как мог не почувствовать?.. Дерек пробует его кожу на вкус, и он — такой же, как тот, что остался в его памяти: соленое теплое молоко. Дерек не сдерживает низкого глухого рыка, тот рвется из глотки, и в нем сплетается заскорузлая боль и беспробудная звериная тоска. Он опрокидывает Стайлза наземь, навзничь, нависает сверху, заглядывает в глаза и ищет подвох. Ищет, когда Стайлз улыбается, когда щурит свои невозможные, восхитительные глаза, когда обнимает за шею и шепчет: — Я знал, что ты придешь, волче. Что вытащишь меня оттуда. Ты молодчина, Дерек, ты все сделал правильно. Так, как должен был. Дерек не отвечает. Дерек гладит его по отросшим волосам, и Стайлз фыркает, по-собачьи подставляя голову под прикосновение. А затем вдруг прогибается, притираясь к Дереку животом, и шепчет:  — Я так по тебе скучал. В глазах его горит темный, странный огонь. Они сияют, но их сияние слепо, словно доходит сквозь дымку, или пленку, или мутную пелену. Быть может, должно пройти время?.. Стайлз словно не чувствует его сомнений, ластится, не замечая своей наготы. Листья крошатся на его коже и, мертвые, изломанные, напоминают кляксы крови. Дерек стирает их кончиками пальцев, потому что алое на этом теле — слишком больно. Он думает о том, что древо могло взять взамен. Потому что у всего есть цена. У смерти. У жизни. Но он не чувствует изменений, он не чувствует ничего, кроме тепла и жара — под собой, кроме одуряюще родного запаха, бьющего в голову хлеще аконитовой настойки. Он чувствует вяжущую пустоту внутри, словно корни заползли в его живот и оплели изнутри кости. Ему кажется, он чувствует их шевеление. Но… — …Разве остальное имеет значение? — Стайлз щурится, смотрит на него из-под опущенных, чуть дрожащих ресниц, а затем тянется и целует. Крепко, жадно. Его губы, язык на вкус — все равно что кровь и земля. И Дерек понимает, что не имеет. Ничто больше не имеет значения. Важности. Ничто, кроме белых рук, скользящих по его спине, или сердца, что наконец по-настоящему бьется. Дереку плевать, что забрал Неметон, если важное — в его руках. А остальное — кажется. Просто… кажется. И ему плевать, что будет потом. И будет ли.