Мне нужно тебе отдать то, что мне не дает спать

Возвращение в Пристань Лотоса, как и любые возвращения домой, спустя длительное время, было странным и немного нервным. Чувство было такое, будто за год, проведенный Цзян Чэном в Облачных Глубинах, все рисковало измениться в этом месте до неузнаваемости. Не помогала даже мысль о том, что здесь в принципе ничего и не могло измениться: еще до того, как лодка подошла к берегу, стали слышны привычные звуки: разговоры людей на пристани, чеканные выкрики с тренировочного поля, — а в ноздри ударил знакомый и изученный до каждой ноты запах. Он был дома. Цзян Чэн очень скучал по родителям и сестре, хотя и постоянно одергивал себя, что не следует уже в таком возрасте быть так сильно привязанным к семье. Первым, кто его встретил, был, конечно же, Вэй Усянь, который лежал на воде лицом вниз и даже не шелохнулся, когда его едва не задел борт лодки — Цзян Чэн вовремя среагировал. По этому паршивцу он тоже скучал, но не сказал бы об этом даже под угрозой наказания. Вэй Усянь, когда все-таки забрался на лодку, улыбался, буквально светился от радости, и Цзян Чэн все понять не мог, это его он так счастлив видеть или это лишь его привычное состояние — этот человек всегда улыбался, даже если все шло хуже некуда. С длинных и потяжелевших от воды волос стекали крупные капли, намокшая красная лента потемнела и сползла с макушки, почти распустив тугой хвост, глаза смеялись, вторя губам. Цзян Чэн долго выбирал, обнять он его хочет или придушить. Не выбрал ни то, ни другое. Уже вечером жаждущие самых подробных рассказов об обучении в ордене Гусу Лань адепты Юньмэн Цзян усадили Цзян Чэна, окружив его плотным кольцом, как какого-нибудь учителя, и приготовились внимать каждому его слову. Вэй Усянь только посмеивался, сидя чуть в стороне с пиалой вина, и Цзян Чэн по выражению его лица сделал вывод, что тому, хоть он и вернулся намного раньше за свою драку с Цзинь Цзысюанем, задавали абсолютно те же самые вопросы: «а правда, что на стене ордена три тысячи правил?», «а Два Нефрита клана Лань действительно такие умелые?», «это не миф, что Лань Ванцзи никогда не улыбается?». — Кстати, Цзян Чэн, как там Лань Чжань? Наверняка, он очень по мне скучает, — усмехаясь в вино, сказал Вэй Усянь, даже не ставя под сомнение то, что они со Вторым молодым господином Лань и правда были приятелями. Цзян Чэн скривился. — Серьезно? Да он вздохнул с облегчением, когда ты, наконец, уехал и перестал доставать его! — Значит, во всех холодных Облачных Глубинах только Цзян Чэн тосковал по мне, — сделал вывод тот, подмигнул и снова принялся за вино. — Ты… — рыкнул Цзян Чэн и пошарил рукой рядом с собой, чтобы найти что-нибудь, чем можно было бы запустить в это воплощение самодовольства, но, как назло, ничего не попалось. Вместо этого, его снова засыпали вопросами, не давая и секунды передохнуть, чтобы выпить самому. Все утихомирились только к рассвету, когда летнее небо окрасилось в пурпурный, а алкоголь закончился и ни у кого не было сил идти за добавкой. Цзян Чэн лежал прямо на полу, заложив руку за голову и невольно вспоминая ту ночь, когда Вэй Усянь проиграл поход в Гусу за «Улыбкой Императора», за что его утром вытащили из комнаты для наказания, даже не дав проснуться. Все были пьяны и лежали вповалку. Завтра ученикам точно влетит от матери за медлительность на тренировочном поле. Но Юньмэн Цзян ни в какое сравнение не шел со строгостью Гусу Лань. Все-таки хорошо было вернуться домой. Сам Цзян Чэн пьян не был — ему удалось за несмолкающими разговорами выпить лишь пару чаш вина — и даже спать не особо хотел. Удивился он, когда в полной предрассветной тишине, нарушаемой лишь сопением спящих учеников, что-то громко зашуршало, а потом на ноги поднялся Вэй Усянь, растрепанный настолько, что за волосами и лица толком было не увидеть. — Ты чего? — приподнявшись, спросил Цзян Чэн, когда тот, шатаясь, начал пробираться к выходу. — Тут душно, — очень коротко и не сразу отозвался Вэй Усянь. Цзян Чэн закатил глаза, встал и, стараясь ни на кого не наступить, отправился следом. Что это еще за новости? Вэй Ин с алкоголем был в лучших отношениях, чем с кем бы то ни было из людей, так что мог перепить любого и даже после идти ровно. Тут же его едва ли по стенам не мазало. Снаружи было приятно прохладно, пахло влажной травой и летом. Цзян Чэн с удовольствием вдохнул этот легкий, освежающий воздух, не пожалев, что выбрался из комнаты. Там и впрямь было душновато. Однако долго наслаждаться тишиной и августовским утром у него не вышло — Вэй Усянь прислонился спиной к стене и прикрыл глаза. Рассветные сумерки давали разглядеть его лицо с румянцем на щеках и тонкой прядкой волос, прилипшей к губам. Цзян Чэн подошел ближе и округлил глаза. — Да ты же пьян мертвецки! Я тебя не узнаю, с каких пор тебя так развозит от вина? Вэй Усянь тихо рассмеялся и поднес руку к лицу, убирая мешающие волосы, которые в таком свете казались какого-то нереального темно-винного цвета. Глаза блестели пьяным весельем. Даже в таком состоянии он умудрялся выглядеть, как грех на душу. Рубаха под верхними одеждами была распахнута, обнажая выступающие ключицы — похоже, ему действительно было жарко в комнате. — А ты думаешь, за вином кто ходил? — продолжая посмеиваться, спросил Вэй Усянь. — Вот и… угостили в лавке новой настойкой. Не помню уже, из чего. — И сверху на это еще вина? — со вздохом спросил Цзян Чэн. — И когда ты будешь пользоваться головой по назначению? Пойдем, я провожу тебя в твою комнату. Вэй Усянь не возражал, так что Цзян Чэн привычно подлез под его правую руку, как всегда таскал его, когда он ввязывался в очередную неприятность или получал наказание. Да и иногда они просто так ходили. Почему-то вспомнилось одно из правил ордена Гусу Лань — нельзя обнимать кого-то за плечи. Интересно, с чего у них вообще появился такой постулат? Пока они шли, Вэй Усянь что-то беззаботно и тихо напевал, грея бок своим теплом. От него очень быстро стало жарко, как рядом с печью на кухне. Цзян Чэну хотелось хорошенько обругать его на чем свет стоит, но он понимал, что смысла браниться — никакого. Все равно тот всегда поступал и будет поступать по-своему. У двери в дом Цзян Чэн остановился и пихнул Вэй Усяня к стене, чтобы у того была хоть какая-то опора взамен его собственных рук. Не хватало еще рухнуть тут где-нибудь. Пьяным Вэй Усянь весил еще больше, с земли он его просто не поднимет. Хотя, на удивление, их даже почти не шатало по дороге сюда. Цзян Чэн уже хотел было открыть дверь, когда он весьма явно почувствовал на себе очень пристальный взгляд и замер. Вэй Усянь смотрел так, будто протрезвел в один момент, хотя это было невозможно. А потом вдруг сделал короткий шаг навстречу. Не понимая, падает он или нет, Цзян Чэн с готовностью подхватил его, чтобы оказаться едва не задушенным в крепких, стальных объятьях. — Я рад, что ты вернулся, — сказал Вэй Усянь, обхватив его руками и не давая дышать. Цзян Чэн сначала замер, резко роняя свои руки вдоль тела и чувствуя, как мгновенно стало нестерпимо жарко. Нос сильно зачесался от лезущих в лицо чужих прядей — и где его лента? — и пришлось зажмуриться и опустить голову, чтобы потереться им о плечо Вэй Усяня, который даже не думал его отпускать. От его волос и одежды так привычно, приятно пахло: теплом, вином и еще чем-то, чему невозможно было найти сравнения, но это было так знакомо, что закружилась голова и предательски свело под ребрами. Цзян Чэн так и остался стоять, не притрагиваясь к другу руками, но уткнувшись носом ему почти в сгиб шеи. — Ты меня отпустишь? — наконец, выдохнул он, когда землю под ногами перестало раскачивать, как будто это он был пьян, а не кое-кто, похоже, уснувший на его плече, но при этом ничуть не ослабивший хватку. — М, — что-то пробормотал Вэй Усянь, чтобы в следующее мгновение отстраниться. Губы обожгло таким жаром, что внутри все будто расплавилось в один миг, прикипая к костям. Все звуки пропали, и их заменил свист в ушах. По телу от макушки, поднимая дыбом волосы на затылке, до пят прошлась тяжелая волна дрожи. Руки и ноги будто отделили от тела, потому что Цзян Чэн почти сразу перестал их чувствовать. Вэй Усянь его целовал. Точнее, прижимался своими губами к его, замерев, словно не зная, что делать дальше. Цзян Чэн, очнувшись, вцепился руками в его локти, сминая пальцами одежду. И так и не понял, хочет оторвать от себя или притянуть еще ближе. Все, что он чувствовал, было тугое, натянутое, почти болезненное ощущение внизу живота и не прекращающийся гулкий звук в голове, как будто все мысли, которые там были, превратились в несвязный гомон. Собственная отчаянная беспомощность быстро разозлила, и Цзян Чэн распахнул глаза — пока не сделал этого, даже не знал, что жмурился до пурпурных пятен под веками, — кусая Вэй Усяня за нижнюю губу. Ожидал, что это отрезвит обоих, но эффект был полностью противоположный — звук, который ему буквально выдохнули в рот, короткий, всхлипывающий стон, будто ударил наотмашь, рассыпая под ребрами раскаленные искры. От мысли, что этот красивый звук, который буквально имел вкус, потому что на губах теперь было сладко, как от вина, получился от его действий, все мысли окончательно вымело из головы. Кончики пальцев закололо от чужого тепла, когда Цзян Чэн поднял обе руки и положил одну Вэй Усяню на затылок, яростно путая пальцы в густых волосах, а вторую — под подбородок, заставляя приподнять голову. И раскрыл губы, наконец, впуская этот пьянящий сладкий вкус. Он никогда не целовался и не ожидал, что это вообще случится в ближайшее время. И, наверное, Цзян Чэн был единственным, кто точно знал, что этого не делал и Вэй Усянь, сколько бы ему ни приписывали любовных похождений в столь юном возрасте. Подумав об этом, Цзян Чэн еще сильнее прильнул к его губам, почему-то испытывая чувство, которое иначе как самодовольное злорадство и нельзя было описать, потому что да, первый поцелуй этого преступления, по которому вздыхали десятки девушек, достался не кому-то, а ему. Знать бы еще, откуда появились такие мысли… Он и не думал никогда… Или думал? Собственное неумение пугало. Нет, они оба обсуждали когда-то, как это может быть с девушкой, представляли ярко мысленно, а Вэй Ин даже на словах, после чего Цзян Чэн обязательно пихал его и требовал немедленно прекратить эти пошлые описания, от которых тяжелело и жглось внизу живота, но никогда не пробовали. Тело откуда-то само брало идеи для того, как ему двигаться и что делать. Сознание где-то очень далеко вопило Цзян Чэну приказы остановиться, но купаться в этом тепле, в этом ощущении горячей кожи под руками, тонких и мягких струн волос, которые можно было сжимать целой охапкой, тянуть, путать и пропускать меж пальцев, отчего Вэй Усянь млел и запрокидывал голову, делая поцелуй еще более глубоким, было слишком приятно. Мысль, что это он с ним все это делает, это от него Вэй Усяня так кидает в жар, это из-за него он издает такие звуки, за которые Цзян Чэн шипел на него и кусал за губу, потому что, если кто их услышит, вопросами дело не ограничится, творила что-то совсем невообразимое. Они пару раз больно столкнулись зубами, и Вэй Усянь смеялся, отрываясь от губ Цзян Чэна, но тот тут же подавался навстречу снова, затыкая его поцелуем. В какой-то момент что-то звякнуло о деревянный настил крыльца, на котором они стояли, и Цзян Чэн понял, что это была заколка, которая удерживала его волосы, лишь когда пряди рассыпались по плечам, защекотали щеки и шею. Он никогда не ходил с распущенными волосами, даже хвост не делал, как Вэй Усянь, тщательно забирая пряди наверх, и теперь будто тонкие иголочки прошлись по коже головы, особенно когда чужие теплые пальцы перебрались на шею, а потом и на затылок. Тянущая боль от возбуждения была приятной, пока не стала невыносимой, и Цзян Чэн, окончательно наплевав на все, прижал Вэй Усяня к стене, накрывая своим телом, целуя в шею, прикусывая кожу на ней. Пришлось, не глядя, накрыть ладонью его рот, чтобы заглушить стоны, потому что совсем скоро начнут просыпаться слуги. Вэй Усяня под ним трясло, и Цзян Чэн с ума сходил, чувствуя, как дергается его кадык, когда он тяжело сглатывает, как дрожат его руки, как выгибается поясница, когда он прижимает его одной рукой ближе к себе. В голову пришла постыдная мысль, что все закончится очень скоро, даже если они так и не дотронутся друг до друга в том самом смысле. Об этом в принципе здраво думать не получалось. Цзян Чэн не мог себя заставить опустить руку ниже, хотя очень хотелось, потому что было страшно. И интересно. Но страшно все же больше. Ощущения были настолько новыми, сильными и яркими, что в голове все размывалось и плавилось. Он чувствовал Вэй Усяня, и жаром накрывало снова и снова от мысли, что тот не мог не чувствовать его, потому что они прижимались друг к другу всеми частями тела. Вэй Усянь, несмотря на то, что был пьян, оказался умнее и сдвинулся чуть в сторону, пошарил рукой сбоку от себя и увлек Цзян Чэна в комнату, сразу закрывая за ними дверь. И тут же зашелся новым стоном, когда Цзян Чэн, лишившись на мгновение его тепла, притянул его к себе рывком, вжал в себя, до боли стиснув пальцами талию. — Тихо ты, — произнес он, удивленный, что вообще что-то смог сказать. Стало страшно. От возбуждения уже темнело перед глазами, но никто из них не особо представлял, что делать дальше. Инстинкты тела говорили одно, но решиться на это было слишком сложно. И не пришлось, потому что, не глядя под ноги, Цзян Чэн запнулся обо что-то на полу — в комнате Вэй Усяня вечно был бардак, — и они рухнули оба, хотя Цзян Чэн и попытался как-то смягчить это падение. Тяжелое, горячее тело, которое теперь оказалось сверху, заставило забыть о боли в ушибленных запястье и копчике. Бедра оказались плотно прижаты к бедрам и, когда Вэй Усянь — непонятно, случайно ли или все-так намеренно — пошевелился, чуть подаваясь назад, а следом сразу вперед, даже сквозь одежду делая ощущения нестерпимо яркими, Цзян Чэн подумал, что кончит в это же самое мгновение. Тело прошило, продрало по позвоночнику. Непослушными руками он развязал и без того ослабленный и державшийся на честном слове пояс верхних одежд Вэй Усяня и запустил руку сначала под них, а потом и под нижнюю рубаху, касаясь пальцами теплого, напряженного живота. Вспомнил, что Вэй Усянь боится щекотки, когда тот дернулся, вздрогнул всем телом, однако от этого не было смешно, как раньше, это скорее сорвало последнее, на чем еще мог балансировать здравый смысл. Цзян Чэн сжимал пальцами чужие запястья, трогал теплую, влажную от пота кожу на пояснице, чуть цепляя ногтями, целовал, чувствуя, как уже немеют губы, дергал на себя, отпускал и ронял снова, рычал срывающимся шепотом на ухо «тихо!», когда Вэй Усянь опять забывал про то, что стены все-таки очень тонкие, так что их может быть слышно, особенно если так захлебываться громкими стонами, как делал это он. Кто бы мог подумать, что он вообще так умеет. — Что ж ты творишь-то? — потерянно, отчаянно шептал он, чувствуя, что уже не выдерживает. И снова мысль, что это с ним Вэй Усянь был такой, не с Лань Ванцзи, с которого глаз не спускал, пока они были в Облачных Глубинах, которого в покое не оставлял, а с ним, с Цзян Чэном, била в голову похуже самого крепкого вина. Он чуть не взвыл сам, когда Вэй Усянь, извернувшись, запустил руку между их телами. Цзян Чэн весь подался вперед от этого прикосновения, инстинктивно желая согнуться от него пополам, но тяжесть чужого тела сверху не позволила это сделать, даже когда внизу все подобралось до прошивающей, сладкой боли, заставляя кусать губы, а потом и ребро своей ладони, чтобы не закричать в голос. Но самым прекрасным оказалось даже не это. Самым прекрасным было — смотреть потом во все глаза на Вэй Усяня: на его раскрасневшееся лицо, обрамленное черными, тяжелыми волосами, на то, как он жмурился и кусал губы, отзываясь на прикосновения руки Цзян Чэна, пока не замер, сразу после вздрагивая всем телом. И снова. Цзян Чэн и сам застонал, забыв про тонкие стены, когда привлек его в этот момент к себе и впился в губы поцелуем. * * * — Глава Ордена Цзян, вам принести еще вина? — Выйди, — огрызается Цзян Чэн на слугу, не поворачивая головы. В его покоях темно, только у дальней стены горит огонь, посылая по стенам причудливые дрожащие тени. Под пальцами рассыпаются ярким алым нити бахромы черной флейты Чэньцин — его главного трофея после осады горы Луаньцзан. Сама она лежит на столе рядом с почти пустым сосудом. От растекающегося на языке сладкого привкуса вина внутри будто натягиваются тугие струны. Этот вкус всегда воскрешает воспоминания о том, что вспоминать нельзя. Поэтому, когда Цзян Чэн в крайне редких случаях просит принести ему вина, слуги меняются в лицах и бледнеют. Он дотрагивается пальцами до своих губ, потом резко трет их, будто пытается стереть этот сладкий, теплый вкус. Сосуд летит в стену и разлетается на части.