Руки к звездам

После вчерашнего вечера Сакуре кажется, что она шагнула через какую-то черту, как в бурную реку, и теперь обратно вернуться не дает течение. Кончики пальцев грызет черная и клокочущая внутри паника, она же пускает импульсы по позвоночнику и сосредотачивается в горле. Сакура не может поверить, что человек — а она даже не знает его имени! — может заставить ее так бояться. Это она — она! — тут опасна! Она и… убить может, если захочет! Ей хватит просто открыть дверь и попросить: забери его, лес. Но вот эта паника, покалывание в пальцах и жгут вокруг сердца, гарант, что она этого не сделает. Впрочем, она и так бы не смогла, если честно. Сакура знает себя и помнит, как чуть не упала в обморок, увидев мертвого человека у реки. Даже если так, ей важно знать, что за себя она постоять сможет. Человек не проявляет к ней агрессии, но… Сакуре важно знать: она ничуть не слабее него. Под ночь, когда за окном уже темно, она предлагает ему сама, пускай и с сомнением: — Вы… может… хотите со мной? Это лучше, чем ждать его появления неподалеку всю ночь. Тем более, это даже безопасней. Человек, вертящий в этот момент в пальцах карандаш с напряженным видом, поднимает голову. Свет парящих вокруг него светлячков придает мрачному лицу какую-то мягкость, едва заметную, но от этого не менее приятную. Вот бы этот свет смягчал и глаза… — Да, — соглашается небрежно он. Будто ему нужно приглашение, Сакура не сдерживается и дергает уголками губ. Человек все еще посматривает на ее босые ноги, как-то морщась. Видимо, это настолько ему непривычно? Неужели там, где он живет, никто не ходит босиком? Сакура спрашивает. — Конечно же, — человек смотрит на нее искоса, — нет. В городе слишком многолюдно, чтобы ходить там… босым. Сакура не видит связи, но потом вспоминает, что когда людно, все толкаются, топчутся и могут, наверное, наступить на ногу… Разговоры стоит оставить на потом, напоминает она себе и протягивает ладони, прикрывая глаза. Человек — она знает — держится чуть поодаль. Впрочем, когда первая звезда падает ей прямо в раскрытые и протянутые ладони, человек пододвигается ближе. Сакура украдкой, из-под ярких перьев распущенных волос, смотрит на его лицо. Чернота внутри дрожит, обхватывает горло обручем и сдавливает так, что темнеет в глазах. Зимние ветра вокруг раскручивают новую метель, снова воют об опасности. Сакура знает. Но не может ничего сделать, как бы они ни выли. Она отогревает в пальцах звезды и отпускает — всего лишь, такая мелочь! Но глаза у него такие, будто он никак не может в это поверить. Сакура не знает, как, но внутри словно поселились осенние ветра — кружат голову, рвут все внутри едкой и трогательной уязвимостью. Это что, болезнь? Если болезнь, то какая ирония — она ведь не знает способа, который может ее вылечить! Ее вырывает из собственного омута движение. Человек, завороженный и напитанный светом звезд до самой макушки — даже глаза светлеют — осторожно тянется вперед, собираясь коснуться кончиками пальцев звезды. Звезда мгновенно прячется в сжавшихся в замок ладонях, а Сакура делает шаг назад, на всякий случай. Зимние ветра вокруг взметывают снег, отрезая ее от человека стеной. В грудь подталкивают: беги. — Ну, хватит, — шепчет она, выпуская звезду из пальцев, чтобы она спустя секунду вплавилась в гладкий черный небосвод. Ветра неохотно стихают, оставляя взбаламученный серебристый снег медленно кружиться вокруг и оседать на землю. — Тебя защищает… ветер? — спрашивает человек, все это время простоявший за пределами эпицентра, которым и была Сакура. У него спокойное лицо, ладони спрятаны в карманы штанов, только волосы припорошены белым, от чего человек кажется седым. Седина ему идет. — Ветра, — поправляет она и запрокидывает голову к небу, всматриваясь в его просторы. — Они всегда так делают. Новая звезда падает ей в руки, и Сакура отогревает ее в своей силе, отпускает на волю… сколько бы за ночь к ней ни спускалось звезд, она всегда ждет до последней. Вода в реке журчит и плещется прямо под ноги, чуть ли не пенится. Сакура недолго полощет руки в ледяном потоке, пуская по нему свое тепло, задумчиво отряхивает руки. Оборачиваясь, она понимает: человек куда-то уходит. Без нее. Сакура, приглядевшись, понимает — он поднимается вверх по течению, и, кажется, она знает, зачем. Она ступает по следам его подошв, оставшимся в белоснежном настиле. Так, просто из озорства. Ее ступня гораздо меньше его, если присмотреться. Это забавно, и ей нравится. Не спеша, она поднимается вслед за ним и уже понимает, что увидит. Чего удивительного, если оказывается права? Место, где лежало мертвое тело, пустует. Там нет ничего, кроме вздувшихся корней, лоснящихся и черных. Они напоминают жуткие когти, прорывшие землю в поисках пищи. Не осталось даже одежды. Кучки серого пепла тоже не было видно, наверное, разнесло ветром. Человек просто так не сдается: осматривает все, даже бередит успевший лечь толстым слоем снег, щурится, высматривает в полутьме хоть что-то, но… Ничего не находит. Сакура не торопится и ждет, наблюдая, как он чуть ли не вынюхивает следы. Но мертвого нет, как и его следов. Будто никогда и не было. — Это потрясающе, — в голосе человека нет потрясения, только холодная задумчивость. Он встает с корточек плавно и отряхивает руки с невозмутимым лицом, но Сакура видит, как бьется жилка на его шее, не прикрытой тканью. — Это ужасно, — Сакура зябко кутается в шаль, хотя не чувствует холода, — и могло случиться с вами. — Могло. Впрочем, я был готов тогда умереть, — человек неторопливо разворачивается к ней и прячет руки в карманах брюк. — Жить, конечно, хотелось больше. Может, поэтому я и тут?.. — Если я вас нашла, значит, так было нужно, — она наматывает на большой палец край пушистой шали и смотрит на взбухшие черные корни, виднеющиеся силуэтами на белом снегу. — Стоит возвращаться. Небо еще темное, но она уже предчувствует рассвет. Он должен быть мягким и нежным, красивым, дающим надежду… Сакура не чувствует надежды. Над потолком мягко потрескивает теплый воздух. За окном изредка поскрипывает снег. Сакура слышит это все, но больше — тихие и хрипловатые вдохи и выдохи спящего человека. Раннее утро. Ей самой не спится. Чернота внутри скручивается сильнее, нашептывает: оставь его тут, не отпускай, ты можешь… И Сакуре, оказавшейся в этой черноте в полном одиночестве, страшно. Она вжимает кулачки в грудь, свертывается в клубок, дышит глубже и смотрит в никуда, уговаривая себя успокоиться. Почему это происходит? Что это? Как ей от этого избавиться? Человек должен для этого уйти, да? Но если да, то почему этот рецепт лекарства кажется ей до зубовного скрежета горьким? Позднее утро для нее — яркий солнечный луч, пробившийся сквозь стекло и легший на лоб. Сакура встает с трудом, тело будто так и не отдохнуло. Она наскоро готовит еду, пока человек спит, растянувшись на полу и подложив слоем свою же одежду. Впрочем, он просыпается быстро, как только она начинает шуршать мешком с корнеплодами. Потягивается, как какой-нибудь лесной кот, хрустит шеей и умудряется не выглядеть сонным. Они завтракают молча. Человек посматривает на нее легко, будто каждый раз находит на ее месте кого-то нового. Сакура не может заставить себя съесть хоть кусочек и бесцельно крошит мягкий теплый корень в глиняную тарелку. — Я провожу вас, — с надеждой, что это звучало не очень тихо, замечает Сакура и упирается взглядом в стол. — До контура. Дальше вы сами. Я не знаю, как вам далеко придется идти, чтобы выйти. Куда вы выйдете, я тоже не знаю. И выйдете ли вообще, добавляет она про себя с дрожью в коленях. Отпускать его в неизвестность ей до ужаса не хочется. А если уж чего и хочется — так это подсыпать ему дурман-травы… Эта мысль врезается в виски сотней каленых игл и заставляет ее выронить остатки корня в тарелку. — Многообещающе, — кратко и непонятно отвечает ей ничего не подозревающий человек со спокойным лицом—будто ему предстоит легкая прогулка! — Идем со мной. — Я же сказала, что отведу вас к контуру… — Сакура улыбается ему тонко и выхватывает взглядом висящий над ее кроватью пучок с сушеными серыми стеблями и желтыми листьями. Она могла думать об этом весь вчерашний день, но сегодня — крайний срок. Сегодня нужно решить, чего она хочет больше. — Я предлагаю тебе вернуться, — человек держит в пальцах чашку с укрепляющим силы отваром, но смотрит не на ее дно, а Сакуре в лицо. Что-то внутри бурно содрогается. Может, так стонали деревья, когда бабушка насылала на них ураган — этот звук в ее ушах. Расти внутри нее исполинские дубы, их бы выворачивало корнями наружу. Сакура смотрит сквозь человека и вдруг видит саму себя со стороны. Жалкая, глупая и больная девочка, в руках которой что-то, что сильнее ее самой. Всего лишь — прибитая к месту. Всего лишь замена бабушки — бледная, совершенно никчемная. Ее удел — греть звезды и реку, бродить в этом лесу, пока он не захочет и ее поглотить. Что ты о себе возомнила, спрашивает она сама себя, как вообще посмела о таком подумать, дурман-трава!.. Спасти человека, чтобы держать его вот тут, как какого-то зверя? Сакура проводит ладонью по лицу и не может даже оправдать себя: лес не имеет силы над ее разумом. — К сожалению, не сейчас, — добавляет человек и отставляет чашку, опирается подбородком о скрещенные руки. — Но как только кончится война. Кончится война? Он… он собирается остаться? В груди Сакуры всколыхивается рыжий буран из осенних теплых листьев — надежда. — Я не могу остаться, — человек говорит это без сожаления, и в его глазах — мрачное предвкушение чего-то. — Но я вернусь, когда война закончится. Ты спасла мою жизнь. Если тебе однажды придется вернуться, пускай со мной. Я смогу тебе помочь. Сакура опускает руки и никак не может заставить себя отвернуться. Внутри что-то громко и странно стучит, а чернота подбирается ближе к горлу. Это не то, что ей хочется ощущать. Горячая волна лижет грудную клетку, вырывается наружу. Она вздрагивает, смотря слезящимися глазами на этого невозможного, самоуверенного и такого глупого человека, и заходится в приступе смеха. Смех, как вода, бурлит внутри, брызжет во все стороны, едва не дает захлебнуться. Сакура чудом удерживается на табуретке и, когда приступ проходит, стирает со щек влажные дорожки. — Вы можете умереть после того, как пересечете контур сердца, потому что я совершенно ничем не смогу вам помочь, — говорит она и постепенно убеждается в том, что он не прав, ведь идти нужно сейчас… пока она рядом — лес его не тронет. — Вы можете умереть, когда вернетесь на войну. Но вы, — она фыркает, содрогаясь всем телом, — обещаете за мной вернуться? У человека напряжена челюсть, по лицу видно — смех был для него неприятен. — Стоит проводить вас до границы леса, — Сакура качает головой. Подумать только: она готова уйти с ним сама, только бы не отпускать одного. Может... может, у нее получится потом вернуться в лес?.. Потому что и правда: кто останется вместо нее? — Если ты меня нашла и так было нужно, значит, я не должен умереть здесь, — с легкостью выворачивает сказанные ей еще ночью слова человек с каменным лицом. — До… контура вполне хватит. Дальше я сам. Мне стоит вернуть тебе долг, а не вести тебя в зону боевых действий. — Я смогу себя защитить, — не слишком уверенная в этом Сакура раздумывает, действует ли ее сила только в лесу. — Может, я даже смогу вернуться обратно... Он усмехается тонко, кривит губы и качает головой. В комнате становится темнее и холоднее. — А если нет? Ты говоришь, что сможешь себя защитить... А убить человека? — у человека вкрадчивый тон, и Сакуру бросает в дрожь. — Сможешь? Нет? Не сравнивай людей со зверьем, — он презрительно кривит губы, смотря на нее тяжело. — Это большая ошибка. Сакура не может отойти от этого разговора. Ей невыносимо холодно. Шаль не согревает плечи, только раздражающе колет уязвимую шею. За стенами дома солнце, голубое небо с налетом кремовых облаков, блестит снег… Ей — все в сером цвете. В голове бьются сотни мыслей, налезающих друг на друга и говорящих: начни с меня. Но она не может их растрясти по разным углам, освободив пространство, и начать с какой-то одной. Здравой. Сакура не может просто взять и уйти отсюда из-за человека — это первое. Что, если лес взбесится и сожрет их обоих — второе. Если человек не вернется на свою войну, она даже не узнает — третье. Она вообще ничего этого не должна делать — четвертое… Если он уйдет, то ей наверняка станет лучше, все пройдет — пятое. Шестое, седьмое, восьмое… десятое… Сакура смотрит в темноту собственного будущего и ни в одной из развилок не может угадать свою тропинку. Бабушка… могла ли она с этим справиться? Может, она все предвидела? Может, это она имела в виду, когда говорила о выборе? Не из-за человека ли она уйдет? Тем временем человек снимает с себя разрезанную ей одежду, просит иглу и нитку, если есть. Сакура находит ему требуемое с легкостью и недолго смотрит, как он неловкими движениями пытается сметать две половинки в одну. Тонкая иголка в его мозолистых твердых пальцах, кажется, гнется и скользит. — Давайте лучше я, — тихо говорит Сакура и садится рядом с ним на колени, удивляясь — от полуобнаженного человеческого тела идет жар. Человек недоверчиво рассматривает ее лицо, как будто ищет какой-то знак на нем, дозволяющий отдать иглу и одежду. Но в конце концов протягивает. Сакура садится в квадрат света, падающий из окна, и принимается за работу. Мелкие крепкие стежки сцепляют ткань быстро. Человек, скрестив ноги, наблюдает за ней внимательно, сквозь ленивый черный прищур. Он сидит совсем рядом, обдает ее своим теплом и запахом, от чего у Сакуры начинает кружиться голова, а иголка в руках — двоиться. Она сильнее утыкается в шитье, сбегая, и кропотливо сшивает расстриженную ей же ткань. Ткань в руках мнется и оставляет на ладонях запах человека. Хочется ее швырнуть в самый дальний угол и больше не прикасаться, но сама же предложила помочь. Она возвращает ему одежду спустя несколько минут, наскоро зашив прореху и закрепив нить. — Спасибо, — человек потягивается, одеваясь, и Сакура с облегчением видит, как темный шрам на торсе скрывается под тканью. Она пожимает плечами и идет убирать иголку с нитками, стараясь не глядеть на свои же ладони, пропитанные дрожью. Человек смотрит чаще в окно, чем на свои листки. Сакура, занятая перебиранием трав (один из пучков совсем разлохматился), изредка замечает его взгляды и на себе. Ей от этого то горячо, то холодно, и когда и как — всегда по-разному. Ей очень хочется спрятаться — сейчас сорваться с места и исчезнуть в стороне речных камышей. Она всегда пряталась там в детстве. Можно и сейчас. Почему ему надо так смотреть и дразнить черноту под ребрами? Сакура ежится, обкалывает руку о связку шиповника, но старается удержать все внутри себя. Так ведь ей будет лучше. — Я уйду под утро, — говорит он совершенно мельком, как будто это уже решенное. — Снова хотите увидеть звезды? — спрашивает она его, не отрываясь от пучка шиповника, присовокупляя к нему зверобой. Он молчит, но Сакура знает: она права. Прошедший день она запоминает тускло. В голове мечется черная паника, требует не отпускать, кричит: попроси его остаться, а если не согласится, сделай так, чтобы остался, ты же можешь! Она может. Но Сакура знает, что лес ей этого не простит и человек тоже. Если все это не просто так — значит, выживет, значит, все будет с ним хорошо. А она разве не для этого старалась? Он отсыпается, растянувшись на своей одежде, и Сакура только и может, что смотреть на его расслабленную ладонь, лежащую в квадрате густого закатного солнечного света. У нее внутри осенние ветра. Они колючие, ершистые, рвущие сомнениями то, до чего дотягиваются, и отдающие прелыми листьями. Сакура даже выходит на улицу, посмотреть на фиолетово-рыжий закат, только бы вытравить это из себя. Нельзя, нельзя такое чувствовать, говорит она себе, держась ладонью за горло, пожалуйста, хватит. Это ей не нужно, вот это, под ребрами, прямо сейчас. Лучше бы сбежал, пока я спала, приходит в голову безумная мысль, как мне теперь его провожать? Он и правда смотрит в последний раз, как она греет в руках звезды, смотрит так, будто это последнее, что он видит в этой жизни. Сакура видит в его глазах белый блеск, который с каждой звездой становится все ярче, и малодушно не может отвести взгляда. Ей до безумия страшно вот сейчас — со звездой в пальцах, с человеком совсем рядом. Но он стоит рядом, весь в белых отблесках, смотрящий на нее, как на чудо, и это стоит того, даже той черноты в груди. Перед тем, как дать ему уйти, Сакура просит его выпить укрепляющего отвара. Она надеется, что он дойдет докуда хочет. Снег под босыми ногами мнется нехотя, а ветки деревьев цепляются за шаль, не подпуская к контуру. Сакура знает, где его края, но никогда не подходила к ним близко. Сейчас темный лес, освещенный ее светлячками, кажется ей враждебным и уязвимым одновременно. Внутри — какое-то черное безумие, если вырвется — получится ураган. Как у бабушки. Держать это в себе невыносимо, но Сакура справляется. Человек идет рядом с ней, отводя ветки, чтобы они не хлестали ее по плечам и лицу, двигается слитно и мягко, крадучись. Сакура смотрит ему в темную спину, держит светлячков впереди его пути, изредка придерживается за его локоть. Корни под ногами склизкие, влажные, будто сейчас осень. Сакура знает, что они выступают из-под земли только для того, чтобы подождать, пока человек оступится. Пока она рядом, он не оступится. Контур — это вывороченные корни мощных древних исполинов, обращенные вовнутрь, скрывающие сердце леса. Чтобы пробраться, нужно проявить ловкость и усилие — корни обледенелые, заиндевевшие, затейливо перекручивающиеся в обманчиво-устойчивые пучки. — Если это контур сердца, то, значит, мы в самой середине, — уточняет человек и прикидывающим взглядом осматривает корни. Удивительно, что он еще не уточнил, что такое контур сердца, для чего он, не пыталась ли Сакура за него выбраться... — Да, — она сильнее кутается в свою шаль и отвечает отрывисто. Человек вдруг оборачивается к ней и задумчиво хлопает по карманам брюк, потом — по верхней одежде, ищет что-то. В конце концов находит. На его раскрытой ладони лежит металлический овал, соединенный с цепочкой и поблескивающий в желтом свете мелькающих вокруг светлячков. — Это мне? — уточняет Сакура тихо. — Это жетон с моим именем, — человек усмехается и берет ее за руку, вкладывает нагретый металл в непослушные пальцы. — Я заберу его, когда вернусь. Светлячки вокруг них дрожат от холода, свет неяркий и дребезжащий, но подступающий рассвет делает его почти серым. Сакуре не хочется это все видеть. Ей хватит его глаз — черных и пронзительных. Пальцы ведут по выбитым на овале символам. Мадара Учиха. Рядом — вытертая наполовину дата. — Мадара Учиха, — она говорит вслух доверенное ей имя. — Хорошо. Разрастающийся на небе рассвет гладит макушки деревьев. — Утро, — он подергивает правым углом губ, приподнимая подбородок и смотря в небо. — Утро, — соглашается Сакура, пряча лицо за распущенными волосами, и сжимает в пальцах твердый и режущий кромкой овал. — Вам пора. — До встречи, — твердые пальцы коротко сжимают ее плечо, поглаживая. Мадара Учиха, ее человек, разворачивается лицом к хитросплетениям корней, и Сакура молит неизвестно кого: пускай он вернется, хотя бы к себе, ну пожалуйста… Он ловко перебирается на другую сторону, исчезая из вида. Еще некоторое время Сакура слышит скрип его подошв. Она опускается в снег, вытягивает ноги и долго смотрит в прикрытое ветвями светлеющее небо, чувствуя, как черная паника в груди рвет все в клочья. Впервые за долгое время, наверное, с момента ухода бабушки, Сакура плачет. Тихо и безутешно. Слезы горячие, топят снег, на который срываются крупными каплями. Вместе с ними выходит и надежда, та самая, которая держалась внутри до самого конца. Даже когда затихали шаги, Сакура надеялась, что чудо ее спасет. Сотворить его было некому. Руки дрожат, и медальон их жжет. Сакура, уставшая от слез, завернутая в вихрь зимних ветров, знает: человек не вернется.