виляя хвостом

Саша по-собачьи трется щекой об колено, бакенбардами царапая через брючную ткань, а потом с видом очень хитрой, совершенно незаметной псины ведет носом по внутренней стороне бедра и прижимается к паху. Яков Петрович накрывает его затылок тяжелой ладонью, не гладит, но придерживает. — Саша, не сейчас. Саша — рычит тихонько, потому что какое не сейчас, если вот оно, прямо у него под губами — вещественное, ощутимое и требующее внимания? — Саша, фу. Вздыхает, сползает щекой по ноге до пола, укладывается поближе к ступням, смотрит снизу вверх через лохматую челку. Плохой собакой быть не хочется, плохих собак ругают и наказывают. Хороших — балуют. * * * — А где вы видели, чтоб собака носила одежду? Усмехается Яков Петрович, глазами черными посверкивает, как уголечками. Александру Христофоровичу в те глаза плюнуть хочется, чтоб зашипело. — В спальне — на здоровье, хоть сейчас! А в гостиной, извините, не желаю! — Я вас о ваших желаниях не спрашивал, душа моя, я вам команду дал. Ать-два, как в армии принято, м? — скалится и тростью помахивает, бесчестный. — Не могу! — Раздеться не можете? — Да! — Да что ж такое, даже раздеться и то самому никак, — и языком еще так пощелкивает насмешливо. — Я не это имел в виду, и вы это прекрасно понимаете! Честно говоря, Александр Христофорович мог бы сейчас сплюнуть, развернуться и уйти, и вряд ли Яков Петрович со своими нелепыми требованиями стал бы его догонять. Однако Александр Христофорович продолжает бессмысленный спор, будто чрезвычайно важно ему себя в глазах Якова Петровича оправдать. — Не понимаю, Саша, уважьте, объясните. Издевается, как есть издевается. Александр Христофорович все же переступает с ноги на ногу, слабо морщится. Вдруг и правда — не понятно бесу? — Это неловко. В гостиной, среди диванов и книжных шкафов, у камина, при котором принимают гостей, и рояля, за которым Яков Петрович играет поздними вечерами, срамом сверкать? Да такое не каждая пьянь вытворит, а он — от порядочного человека требует! Яков Петрович ближе подходит, голову поднять приходится, чтобы в глаза ему продолжать смотреть. Придерживает подбородок сашин в пальцах, глядит строго и немного задумчиво, и как-то удивительно серьезно, хотя вся манера, и тон, и изгиб тонких губ — источают насмешку. — Не думаю, что собакам бывает неловко. — Яков Петрович... — Вы когда-нибудь видели пса, вылизывающего свои яйца? Он не ищет приватности закрытой спальни. Вспыхивает Александр Христофорович пуще прежнего, уже и не знает, куда себя девать, только и думает, что зря согласился на все эти непотребства, заласканный и занеженный, зря поверил яшиным сладким речам. Ни на волос в нем нет заботы о ближнем, этому бы — лишь унизить. — Прекратите, это стыдно. — Хорошей собаке бывает стыдно только за невыполненный приказ хозяина. — Да бога ради! — не выдерживает Александр Христофорович и Якова на полшага от себя отталкивает. — Но я-то не собака! — Вот это, — Яков Петрович подцепляет кольцо на широченном ошейнике, шею Александра Христофоровича в вороте рубашки перехватывающем, да к себе подтягивает, вынуждая за действием следовать, — говорит об обратном. — От одного ошейника я на четвереньки не встану и на луну не завою. — Могли бы, если бы захотели. И снова серьезность непонятная царапает хуже насмешки, и Александр Христофорович в очередной раз теряется, не зная, что на это отвечать. — Я отказываюсь. Вздыхает Яков Петрович, будто бы Александр Христофорович его сильно расстроил, и отворачивается. — Вы выйдете из этой комнаты только без одежды. От угрозы Александр Христофорович только плечи шире расправляет, прямо в прямую спину Якову Петровичу вопрос выплевывает: — Иначе что? — Ничего. Яков Петрович плечами пожимает да за ручку дверную берется. Есть в этом что-то не пугающее, но тревожное, не нравится Александру Христофоровичу чувство, что пока он карточные козыри выкладывает, Яков Петрович играет божественную комедию. — Это ваша угроза? Ничего? — Ничего не будет. — Яков Петрович! — Я подожду в столовой. Скоро обед, в конце концов. * * * — Исподнее тоже, мой хороший, — Яков Петрович даже взгляда от тарелки не отрывает. Александр Христофорович давится руганью, давится стыдом, давится шумным вдохом. Да к чёрту — стягивает кальсоны, бросает их на пол с некоторым вызовом. Яков Петрович — кивает. — Вот теперь правильно. Подойдите. Александр Христофорович несмело приближается, не зная, что ещё выкинет Яков Петрович, непредсказуемый бес, которому неведомы человеческие представления о чести и совести; но он только пальцем подцепляет за кольцо в ошейнике и на себя тянет, а склонившегося Александра Христофоровича целует в щеку. — Я с вами нежен, душа моя, ввиду вашей неопытности, — мурлычет в розовеющее ухо. — Но в дальнейшем таких промедлений терпеть не буду. Спорить со мной будете, когда мы творчество современных поэтов обсуждаем, а вашу собачью натуру я получше вашего знаю. Поняли? Александр Христофорович отшатывается, пламенея горячими пятнами на щеках и груди, но Якова Петровича его ярость ничуть не смущает, напротив, забавляет — и немалую роль в этом играет то, что естество Александра Христофоровича, ничем не прикрытое от лукавого взгляда, не болтается жухлым осенним листком, но окрепло и выглядывает из темных с проседью кудрей в паху. — Присаживайтесь, обед стынет, — предлагает мягко Яков Петрович, будто нет ничего необычного в том, что гость его откушать должен в таком непотребном виде; а раз ему до того нет дела, то Александр Христофорович не намерен его веселить своим смущением и стул отодвигает с нарочитой небрежностью. — О, нет-нет, — поспешно окликает Яков Петрович, и ещё до того, как он продолжает, Александр Христофорович какой-то частью себя догадывается, что сейчас скажет. Догадывается; но до последнего не может, не хочет верить. — Саша, фу. Нельзя за стол. Замирает Александр Христофорович, чувствуя, как душа в пятки уходит, как по жилам течет жидкий лед, как сердце стучит дробно и не в такт. — На пол, Саша. * * * Сложнее всего — научиться держать язык за зубами. Длинный-то язык у Александра Христофоровича, не раз подводил под монастырь, на одно слово Якова три своих просятся, и все острые. Срывается острота, и вроде бы злится Александр Христофорович, а на кого — не понять толком, на Якова ли Петровича с его смешными правилами или на себя за то, что выдержать их не может? — Будет вам, не мрачнейте тучей, — говорит ему Яков с какой-то ласковостью, пальцами чуткими в волосах путаясь. — И не таких натаскивали. Вздрагивает что-то от эдакой уверенности в тоне. В следующий раз — пощечину звонкую получает, огрызнувшись, да так удивляется этому, что не отвечает замахом и почти не злится, только на пятки оседает да головой встряхивает, звон в ушах унимая. Горит щека не хуже адской сковородки — рука у Якова тяжелая да перстнями унизанная. — Плохая. Собака, — чеканит Яков, склонившись к нему близко. — Поди прочь, не хочу тебя видеть. Долго Александр Христофорович взгляд тяжелый выдерживает, не отворачиваясь, и беснуется весь, и хочется то ли выругаться, то ли Якова изгрызть, будто вправду псина невоспитанная, но от Якова веет ужасным недовольством, на плечи ложащимся тяжелее иной палки для битья. Первым Саша взгляд отводит, а после — отползает медленно, будто ждет, что вот-вот Яков хмыкнет, как бывает у него, если шутка прошла удачно, и значит — это все не взаправду было, и можно будет вернуться и получить приятной ласки каким-нибудь интересным способом, до которых Яков тот еще охотник. Не хмыкает. Глядит Саша из своего угла, как Яков по кабинету ходит, бумаги по папкам укладывая, как накидывает фрак и выходит, даже не глянув в его сторону. Обидно, конечно, когда тебя, человека живого — подобно мебели или питомцу внимания лишают, но ничего не попишешь. За дурное поведение нужно наказывать, сказал ему давно еще Яков, оглаживая ласково по лицу — а как именно, вы уж позвольте мне выбрать... Саша выбрал бы палку. Долго Саша прислушивается, пытаясь понять, в комнатах ли Яков или вовсе ушел. Пожалуй, и смысла ему нет при таком раскладе в углу оставаться, и можно бы уйти хотя бы к себе и заняться недочитанным романом, но Саша в детстве от наказания не бегал и сейчас принимает с честью. Поначалу — стоит на коленях, будто гимназист на горохе, потом устают ноги, и он осторожно укладывается, поджав под себя конечности. Медленно и покойно дышит. Одолевает неясная дремота, в которой вроде и понятно, что происходит вокруг, а вроде бы и видятся смутные сонные образы. Саше неуютно и прохладно, колко тому боку, которым лежит он на плетеной подстилке. Саша думает с детским недовольством, что если б Яков Петрович были как любой порядочный человек, они б уже поругались и забыли, а этот устраивает сцену на добрую половину дня. Потом с недовольством еще большим думает, что если бы он сам в свои сорок с гаком умел бы язык за зубами держать, то лежал бы он сейчас ласково щекой на любимом колене, а не один в углу. Яков ведь так и говорил, мол, я вас как ласкать должен, душа моя, если вы меня нет-нет да искусать пытаетесь, не на деле так словами? Где-то там, совсем на грани сна и яви, грезится ему о ласковой тяжелой руке. * * * От шагов негромких просыпается, сонно щурится — в кабинете не зажжены свечи, за окном успели сгуститься сумерки. Яков входит, внося с собой запахи улицы и, пожалуй, ресторации; не смотрит в угол, но Саше чудится, что искоса его огладил любопытный черный взгляд. Не здоровается, и Саша не знает, должен ли поздороваться он. Молчит, пока Яков не усаживается к столу, не раскладывает снова свои бумаги. — Насиделся? — голос человеческий звучит непривычно после нескольких часов тишины, Саша даже вздрагивает. — Ну, иди сюда. Плохо слушаются затекшие ноги, Саша медленно переползает ближе, садится в ногах, поднимая вопросительный взгляд. Яков смотрит без злости и даже будто бы с ласковой нежностью, в Саше борется упрямство и желание прильнуть к коленям, но приказа не было, а он уже научен без прямого позволения вольностей не допускать — не при таком расположении. Сначала ворчал. Потом привык. Потом стал находить успокоение в том, чтобы не действовать без указки. Начальство всегда хвалило за исполнительность... И ругало за длинный язык. — Подумал над своим поведением? — Саша кивает, все еще сонно-задумчивый. — Понимаешь, чего я от тебя хочу? — Саша кивает снова. — Понимаешь, зачем это тебе? — Саша медлит, прежде чем кивнуть и голову тихонько повесить, прижавшись к теплому под брючной тканью колену лбом. — Ну, ну, — рука ласково проходится по его спутанным со сна волосам. — Все хорошо, ты еще только учишься. Посмотри на меня, — пальцы чуткие подцепляют подбородок, заставляют поднять лицо. Саша щурится, смаргивает сонную пелену. Очень хочется зевнуть и продолжить спать, только уже — рядом. — Извинись за дурное поведение, и мы продолжим. Саша едва успевает открыть рот, как пальцы касаются его губ. — Шшш. Как хорошая собака, Саша. Хорошие собаки не знают слов, — большой палец оглаживает его нижнюю губу. Может быть, дело в еще не сошедшей сонной мягкости, а может, он просто очень соскучился и очень хочет сделать все правильно хотя бы на этот раз, но Саша легко этому верит. И нет неловкости, которая обычно сковывает его, заставляя думать, что должно делать в таком положении офицеру; ему яснее ясного, что должно делать хорошей, послушной, радостной собаке, и он проводит по ладони широкую мокрую полосу языком, и еще раз, и еще, вызывая у Якова негромкий смех, и тогда уже с искренним удовольствием вылизывает эти бесценные ласковые руки, пока Яков не отстраняет его, придержав за кольцо в ошейнике. — Ты смотри, как разошелся, — у него в уголках глаз счастливые морщинки-лучики, и Саше отчаянно хочется вилять хвостом, и целовать его, красивого, и вынюхивать каждый посторонний запах на его теле. — Ну насколько же с вами приятней иметь дело, когда вы такой старательный, душа моя. * * * Яков выдерживает не дольше пяти минут и медленно подбирается ступней ближе. Трогает колючую щеку, оглаживает большим пальцем мягкие губы, скользит по телу, вверх-вниз. Щекочет легкими касаниями мягкий живот, надавливает пяткой на восставшее естество, заставляя Сашу часто и шумно дышать через открытый рот, высунув кончик широкого розового языка. Совершеннейшее животное бесстыдство. — Говорили мне — не приучать к лакомствам со стола, — слышит Саша негромкое, насмешливое, и усмехается шире.