Бытие освобождённого

      — До чего же интересный у тебя декор… — с задором отметила она. Низкий тон, порой искрящийся недвусмысленными нотками, разлетелся по поместью, огибая каждую стену и эхом возвращаясь обратно.       Оглядевшись и не приметив ничего нового, Хоук аккуратно переступила через стражника, раскинувшегося на замшелых ступенях. Вернее, через то, что от него осталось. Его прогнувшийся шлем, давно покрывшийся третьим — а то и четвёртым — слоем пыли, брякнул о затупленные каблуки исполненных магией сапог. Проход сотрясло глухим дребезжанием.       Хоук закашлялась, бредя от запаха мертвечины, и торопливо миновала лестницу.       — С… ароматом, — закончила мысль она, оказавшись на втором этаже. Там было ничуть не чище.       — Запах увядающей жизни, — Раздался голос в глубине коридора. — Здравствуй, Хоук.       — Ох… Да ты поэт.       Спотыкаясь о разломанную плитку и усердно подавляя желание забыться в беспрерывном чихании, Хоук вошла в прогретую спальню особняка — единственную комнату, в которой по-прежнему теплились намёки на чьё-то присутствие. Ощутив резкий прилив жара, тотчас же пробравший замёрзшее её тело до самых костей, она против воли поморщилась; благоговение от резкой смены температуры охватило её не сразу, однако вскоре уют разморил и её. Улицы Киркволла в последние месяцы совершенно потеряли милость солнца. Здесь это чувствовалось по-особенному. Холод и безмолвие, покорившие и Верхний, и Нижний города, за прошедшие годы окутали отвоёванное Фенрисом жилище повсеместно, и лишь хозяйские покои, наиболее крупные, всё ещё не теряли привычного состояния. В какой-то мере.       Перешагнув через потрескавшийся порог, Хоук не то из надуманных законов приличия, не то из собственной испорченности не сразу обратила внимание на бесчисленные бутылки, в суматохе раскиданные по углам, — разбитые, перевёрнутые, даже иногда и наполовину полные… С каждым её визитом их количество стабильно продолжало расти, как крепкий сорняк. Правда, трудно было не заметить, что подобные «детали» отлично вписывались в откровенно жуткий интерьер дома.       Лавируя меж мусора и половых дыр, Хоук спокойно направилась к гостевому дивану, мягкому и, к счастью, пока не испорченному. Продавленная сидушка и разложенные в беспорядке игральные карты на столе подсказывали: недавно здесь был гость. И хорошее настроение, наполнявшее душу хозяина дома, отчётливо подтверждало эту мысль.       — Снова продул? — заранее зная ответ, Хоук поудобнее расположилась ближе к трещащему камину.       Играть её драгоценный спутник любил и умел — об этом она догадалась давно.       — Выиграл, — самодовольно хмыкнул Фенрис, перебирая пальцами звонкую стопку. — Донник сегодня вернётся домой с пустыми карманами. На радость Авелин.       — О как. Не завидую ему.       — Я тоже, — согласился Фенрис и растянул губы в лёгкой полуухмылке. Откупорив очередную бутыль, он запрокинул голову и сделал жадный глоток, после чего предложил и гостье. Та, не раздумывая, приняла угощение. — Не ожидал, что ты придёшь. Я сам собирался заглянуть к тебе вечером, но раз уж так вышло… Останешься?       Явно загоревшись приятными идеями, Хоук заулыбалась. Прищурившись и вскинув по привычке брови, она покосилась куда-то в сторону, долго не подбирая слов. Возможно, она просто не хотела отвечать.       Фенрис не стал её торопить. Истинное наслаждение от беседы он испытывал только в случае тихого, медленного разговора. Разговора, конечно же, именно с Хоук.       Отстранившись от мягкой спинки кресла, он вальяжно облокотился на колено. Оказавшись ближе, он невольно отметил, что со сложившегося ракурса она, и без того по-своему прекрасная, выглядела ещё красивее, чем обычно.       Действительно, человеческие женщины порой бывают очень красивы, вдруг задумался он.       Однако женщин красивее Хоук Фенрис не встречал никогда.

***

      Когда сердца неприятелей с гулким стуком ударялись о рёбра в последний раз, когда улицы Верхнего города наполнялись свежим воздухом, а улицы Нижнего — привычным смрадом иссыхающих помоев, Фенрису становилось легче дышать. Живущий среди аристократов, окружение он своё не любил. Богатства и глупые излишки, от которых его буквально выворачивало наизнанку, непроизвольно вынуждали вспоминать… не лучшие времена в его жизни. В то время как он старался смотреть лишь вперёд.       Доспехи дзинькнули, оглушая своих носителей. Казалось, ещё немного — и от удара, как от крепкого молотка в кузнице, полетели бы искры.       Фенрис на мгновенье отпрянул и перевёл взгляд на пол. Уродливый ковёр и огромные мокрые пятна, втоптанные до самого основания, вызвали в нём уже знакомый ужас. Кому-то, определённо, придётся это отдраить!       За уборку в поместье Хоуков с некоторых пор отвечала бывшая рабыня Орана. В последнее время, как успел отметить Фенрис, она вся сияла и светилась; порученное ей жилище — тоже. Жизнь под новой крышей, очевидно, её устраивала, но Фенрис по-прежнему не мог смотреть на беднягу без сожаления. И доставлять ей, изничтоженной рабским воспитанием, лишних хлопот он вовсе не желал.       Рабовладельцы, жестокие маги и их не менее жестокие ученики, унижения и рабство — всё это он пропустил через себя и ныне тщетно силился справиться с зияющей в груди раной, пропитавшейся желчью, окаймившейся зеленеющим гноем… Ненависть к прошлому держала его в заложниках, крутя перед его носом маленький лёгкий ключик — столь же маленький и лёгкий шаг, который ему осталось сделать, чтобы попасть в будущее.       В то самое недалёкое будущее, где ждала его Хоук.       Нет, даже не так. Хоук сама была его будущим. Но не светлым и не тёмным — скорее, кроваво-красным, слепящим.Она ведь всё ещё маг, вспоминал Фенрис. А где появлялись маги, там непременно проливалась кровь — будь то пропитанная лириумом кровь храмовников, бурлящая всевластием кровь колдунов или холодная и вязкая кровь невинных…       Наручи Хоук, обычно заляпанные куда выше, чем по локоть, багровели издалека. Магия намертво вклинилась в её жизнь, язвой въелась в плоть её существования и беспощадно хохотала, когда Фенрис старался об этом забыть. В его Хоук всё было чyдным, преисполненным невероятными чарами… Устрашающим. Лёгким взмахом пальца она, не прилагая усилий, могла сотворить по-детски милую диковинку, а двумя звонкими щелчками — уничтожить зародившийся подле неё хаос. Как и любой талантливый маг, она велением души была способна согреть промёрзшего до дрожи путника или, поддавшись порыву сердца, спалить оного дотла.       Но сама Хоук к талантливым магам себя почему-то не относила. Будучи скромной и свободолюбивой — за это Фенрис уважал её особенно, — она сторонилась от громких заявлений. Верно, именно поэтому она, лишённая предубеждений, обладала правом выбора: укротить дикую магию или подчиниться ей, позволить злу поглотить её, запятнать её громкое имя… Или противостоять.       Хоук никогда не плясала средь льда и пламени, как никогда в чувствах не бросалась в крайности. Молодая, но уже сполна вкусившая горечь потерь, она уже знала свою черту и знала, как пылко могли пощипывать кончики пальцев при приближении к обрыву. Она всегда вовремя себя останавливала. Несомненно, она также знала и ошибки — она не раз их совершала и не смела о них жалеть.       Хоук была стойкой личностью, крепким и надёжным человеком, рядом с которым Фенрис не страшился последовать ни в бой, ни на очередную пьянку в заблёванную таверну.       Фенрис наслаждался, следуя за ней, и — урок за уроком — перенимал её взгляды на жизнь. Однако как бы мерзко ему не было от внезапного осознания правды, отрицать её Фенрис более не мог.       Хоук — его Хоук, его надежда, его будущее! — свернула с проторённой тропы и пошла по скользким стопам ненавистных тевинтерских магов.       Хоук стала хозяйкой для Ораны.       И пусть для неё покалеченная эльфийка рабой вовсе не была, для самой же Ораны могущественный маг играл привычную роль мастера — не больше и не меньше. Возможно, таковой была беспощадная участь взращенных рабов…       Но чем тогда Фенрис отличался от них?       И отличался ли вовсе?..       Когда пальцы Хоук скользнули по приоткрытым частям его кожи, Фенрис рефлекторно сжался, но виду не подал. Протянув руку вперёд, он коснулся заляпанной кровью щеки партнёрши и аккуратно, нелепо оттопыривая заострённые части лат, стёр алые брызги.       Хоук спасает жизни, а не отнимает, заставил себя образумиться он. Пусть её решения порой и бывали жестокими.       Хоук искренне улыбнулась, словно прочитав его мысли, и, как в последний раз, крепко прижалась к нему.       С ней и вправду всё было иначе: она берегла его — осторожно, трепетно. Не так, как берегли вещи, нет. Не так, как магистры берегли своих рабов. Хоук берегла его, как члена семьи… как любимого. Фенрис знал, что уже не первый год она стойко терпела его и его проблемы. Хоук спокойно выслушивала его гневные тирады и неинтересные истории об очередном дерьме, не обижалась на выпаленные в порыве ярости оскорбления и никогда не прогоняла. Даже тогда, когда, наверное, стоило бы.       Хоук по-настоящему любила его. Хотя он не давал ей и половины того, чего она заслуживала.       Печальные мысли, за короткий срок перемешавшиеся с не менее печальными воспоминаниями, оставили Фенриса скоро: увлечённая его чрезмерно скромным вниманием, Хоук отвела от него все размышления лишь парой метких касаний. Её губы сомкнулись в области его шеи. Не последовало ни боли, ни сладкого жжения — лишь странная щекотка, из-за которой хотелось съежиться и поскорее почесаться. Фенрис с непониманием отстранился, когда вместо страстного укуса, которого он ожидал с присущим ему вожделением, он получил ласковый и практически невесомый поцелуй.       Хоук, должно быть, вообще всё было по силам, рассудил он, потирая беспричинно обласканную шею. Даже ввести его в недоумение.       Про себя посмеиваясь над его реакцией, женщина без злого умысла сбросила со спины тяжёлый посох, который терпеливо таскала на своём горбу изо дня в день. Оружие тотчас рухнуло Фенрису в ноги. Ещё не успевший отойти от прошлого выкидона, тот подпрыгнув от неожиданности и, против воли поддев колющееся древко, отшвырнул гадкий артефакт к чёртовой бабушке. Несчастный посох, верной службой спасший за годы своей работы далеко не одну сотню жизней, послушно укатился к стене, где, переливаясь, так и застрял, забившись меж ножек шкафа.       — Плохая палка, — согласилась Хоук, не сдерживая доброй насмешки и весело поглядывая на хмурые брови товарища.       — Тебе лучше так больше не делать.       Фенрис оглянулся, всматриваясь в туманный образ укатившегося в угол посоха. Окроплённый кровью, прибор выделялся даже оттуда: багровел узором, подобным изящному сплетению сосудов, и тот, не по-человечески пылая магией, постепенно складывался в кляксу; танцующие в нём тени врагов пульсировали жизнью, подавали знаки постороннего присутствия, словно были готовы к следующему этапу… К призыву демонов. Демоны истошно вопили и рвали когтями завесу, но, не получая заветного отклика, никак не могли покинуть свою клетку.       Отчего-то Фенрис был уверен, что Хоук слышала их зов… Но никогда на него не отвечала.       Хотелось ли ей? Задумывалась ли она хотя бы раз о запретном? Или же её воля была непоколебима?       — О нет… — громко кашлянул Фенрис, скрывая вздох, полный ужаса.       Он попытался успокоиться, но тут же нервно дёрнулся, когда к нему пришло осознание: Хоук была слишком близко, чтобы остаться в неведении.       Ощутив цепкую хватку где-то в районе своего затылка, она инстинктивно вздрогнула. Попытавшись мотнуть головой, размять шею или просто сделать пару шажков назад, она вскоре убедилась, что её ждало не только с разочарование от невозможности выполнения задуманного, но ещё и боль — острая и резкая.       — Фенрис… — прошептала она и раздражённо сдавила помеченную алым переносицу. — Опять?!       Фенрис молчал, не находя ни слов, ни скорых решений. Косясь на свои когтистые перчатки, из-за которых щёки Хоук иной раз покрывалась царапинами, он думал о том, как магистры, которых он видел, любили инкрустировать доспехи драгоценными камнями. В особняке Данариуса как раз где-то валялась перчатка с рубинами, вшитыми прямо поверх костяшек…       Перчатки Фенриса тоже украшали разные вещи. Обычно — кровь врагов. Сегодня же — запутавшиеся вокруг фаланг кудрявые локоны Хоук…       Чертыхаясь и проклиная весь мир с Данариусом в придачу (мир — за непомерную неудачу в жизни, Данариса — просто так, чтоб лишний раз не расслаблялся), он безуспешно пытался освободить от доспехов вторую руку, прекрасно понимая, что подруга его, конечно, ругать ни за что не станет, однако стыдно перед ней ему будет ещё очень долго.