Единственный друг родителей

У Лань Юаня не было родителей. Когда-то давно в орден его принес Ханьгуан-цзюнь, и с тех пор Лань Юань воспитывался как адепт Гусу Лань. Ему говорили, что его родители погибли в то самое время, как клан Вэнь пытался сжечь Облачные Глубины. Маленький Лань Юань верил в это, но, став чуть постарше, стал догадываться, что от него что-то скрывают. Вот, например, родителей Цзинъи тоже убили, однако у него было много родственников, а сам он нередко навещал своих тетушку и дядю. Был у них в ордене один адепт, который остался практически в одиночестве, потому что вся его родня погибла во время войны, но даже к нему иногда приходили друзья его родителей. А Лань Юаня не навещал никто. Вообще. Не было ни тетушек, ни дядюшек, ни бабушек, ни дальних родственников или даже друзей родителей. Никого. И это казалось ему очень странным. Но он не задавал вопросов, лишь прилежно учился под руководством наставников и нередко даже самого Ханьгуан-цзюня. Последний был очень строг, но справедлив. А еще по-своему добр. Наставники никогда не баловали чем-то учеников, зато этих учеников баловали их же родственники. Но у Лань Юаня никого не было, поэтому ему лишь оставалось отдать все свои силы учебе и стараться не смотреть с завистью на других. Хотя… В некотором роде у него был Ханьгуан-цзюнь. Когда другие ученики шли домой отдохнуть, Ханьгуан-цзюнь нередко предлагал Лань Юаню потренироваться или помедитировать. Он кратко объяснял непонятное, показывал различные движения на тренировочных мечах и учил правильному начертанию символов для талисманов. Можно ли было считать, что скупой на эмоции и чрезвычайно сдержанный Ханьгуан-цзюнь так его баловал? Лань Юаню хотелось бы так думать… Пожалуй, в этом было что-то невероятное. Для многих Ханьгуан-цзюнь был недостижимым идеалом. Он хорошо относился к ученикам, однако сам ничьим обучением не занимался. Кроме Лань Юаня. Конечно, делал он это не так часто, как Лань Юаню хотелось бы, но все же… Даже это было замечательным. Но, несмотря на такое расположение Ханьгуан-цзюня, иногда Лань Юань ощущал себя очень одиноким. Он не помнил своего детства, но что-то ему подсказывало, что в нем было не только плохое, но и хорошее. И Лань Юань не всегда был один. Он старался прогонять эти мысли, напоминая себе, что, как заклинатель ордена, живет в отличном месте и обучается невероятному делу, но радости эти напоминания все равно не добавляли, только если ощущение собственной ничтожности и испорченности. Зато легче стало, когда рядом появился Цзинъи. Своим характером, своей живостью он не только развеивал невольную грусть, но и заставлял забывать об одиночестве. Он стал замечательным другом. Пусть Лань Юань иногда и одергивал его, сдерживая порывы, но сам был искренне рад тому, что такой неунывающий человек, как Цзинъи, рядом. Однако, как бы Цзинъи не скрашивал бытие, в некоторые моменты жизни отсутствие семьи Лань Юань ощущал особенно остро. Вот так однажды он пришел на урок музыки, но единственный оказался без инструмента, так как всем остальным их купили близкие. Наставник, конечно, дал ему старый гуцинь, который был не то чтобы плох, но… Но хотелось другого. В тот момент Лань Юань был очень рад, что научился держать себя в руках и не позволил пролиться слезам то ли обиды, то ли печали, но легче от этого не стало. Цзинъи, будучи очень сострадательным и добрым другом, сразу все понял и ненавязчиво предложил, чтобы его родственники купили инструмент и для Лань Юаня. Но тот отказался, посчитав это неправильным — ведь ему уже дали гуцинь, пусть старый, но вполне пригодный для обучения. Что, впрочем, не помешало ему ронять теплые соленые слезы в холодном источнике в тот вечер. Лань Юань, всегда прилежный и успешный, оказался очень плох в музицировании. Если сравнивать с другими учениками, то где-то в серединке, но, будучи раньше во всем на первом месте, он даже немного расстроился от такого результата. Потому вернувшийся из очередного путешествия Ханьгуан-цзюнь и позвал его вечером потренироваться в игре на гуцине. Лань Юаню было неловко за свои навыки, очень не хотелось показывать наставнику свое несовершенство, но еще большим неуважением он посчитал бы отказаться от урока Ханьгуан-цзюня. Лань Юань играл по просьбе Ханьгуан-цзюня и краснел от стыда за ужасную игру и отвратительные звуки, которые издавал старый гуцинь. В конце концов, Лань Юань, не выдержав, прекратил играть, так и не закончив мелодию. Он боялся поднять глаза на Ханьгуан-цзюня, увидеть там разочарование, хотел попросить прощения, хотя и сам не знал, за что именно. За то, что подвел? Или позволил себе учиться недостаточно прилежно, допустив излишние горькие эмоции в свою жизнь? Но Ханьгуан-цзюнь лишь забрал из его рук инструмент со словами, что такой гуцинь совсем не подходит Лань Юаню, а потом положил на его колени новый, потрясающе красивый гуцинь, изящный и утонченный, несмотря на тяжесть и величину. Да и тяжесть от него была так приятна, что Лань Юань склонил голову, чтобы скрыть совсем уж несдержанную широкую улыбку, когда Ханьгуан-цзюнь говорил о том, что именно такой гуцинь подойдет ученику намного больше. И что он сам научит Лань Юаня игре на нем. И он сдержал обещание — спустя совсем небольшой срок Лань Юань играл лучше всех адептов, а некоторые мелодии давались ему не хуже, чем взрослым и опытным заклинателям ордена Гусу Лань. По прошествии многих лет Лань Юань уже не сомневался в том, что Ханьгуан-цзюнь относился к нему по-особенному и по-своему баловал. Индивидуальные занятия, тренировки, редкие и справедливые похвалы. Подаренный новый гуцинь и потрясающий меч от известного кузнеца — вещи, которые обычно дарят либо родители, либо очень близкие родственники. Не было разговоров по душам, не было какого-то понимания, не было ничего того, что можно было бы посчитать доказательством, что Лань Юань был не просто адептом ордена Гусу Лань для Ханьгуан-цзюня. Но были поступки, а они, как известно, сильнее слов. У Лань Юаня не было родителей. И родственников не было. Но, видимо, у родителей Лань Юаня все же был один единственный друг — Ханьгуан-цзюнь. И для счастья Лань Юаню было достаточно этого знания.