Ложь Ваших Икон

      Такие, как я, не бывают счастливыми. Наше сознание идёт против нас, разрушая, уничтожая психику, закапывая надежду на лучшее глубоко под землю. Такие, как я, бесполезны своим существованием — ненужный мусор, оставшийся от когда-то интересной личности. Нас оставляют в своей жизни, как сломанные вещи, надеясь на то, что когда-то пригодятся, либо из-за жалости, ведь всё же когда-то эта вещь хорошо служила. В нас нет жизни. Мы пусты, прямо как фарфоровые куклы. В этом виновато безверие.       Безверие — главная проблема человечества. Из-за него мы просто превращаемся в обычных паразитов. Хотя человек сам по себе есть паразит, но от счастливого, — того, кого всё устраивает, –меньше вреда, ведь ему достаточно положения обычных вещей, тот же, кто потерял веру во что-либо, начинает искать утешения во всём, что его окружает, не брезгуя любыми методами.       Я нашел своё утешение, избавляясь от разных выродков. Доставляет удовольствие видеть, как тот, чья душа была свободной, грязнет в оковах мутных пут страданий, пропитанных кровью. Им страшно. Им страшно, как и мне когда-то, когда я не мог дать отпор. Теперь моя душа, которая никогда не была свободна, лишь раз глотнув драгоценного воздуха жизни, покрывается черными пятнами засохшей крови. Я начал эту игру, и мне никогда не освободиться.        Это не нормально — каждый раз бояться посмотреть в зеркало в страхе, что увидишь там кого-то, кроме себя. Это не нормально — туда же мельком заглядывать, дабы понять, рядом ли кто-то или ты один. Порой даже казалось, что лучше уж было, если бы я увидел в этом проклятом куске стекла кого-то, помимо себя. Возможно тогда когтистые лапы перестали бы разрывать покрытое рубцами сердце. Но что, если заглянув в зеркало, ты можешь увидеть то чудище, что так пугает тебя? На самом деле это чудище, что так глубоко засело в тебе, что делает тебе так больно, — ты сам, и всё то, о чем ты думаешь. Так я думал до этого момента…       В очередной раз пройдя мимо зеркала маленькой тёмной комнатушки моей забытой, похожей больше на подвал, квартиры, что я едва-едва оплачиваю, превратив при этом в какое-то сборище пыли, я остановился и заглянул в зеркальную гладь. Всё, что я там увидел, — того же себя с залегшими под глазами кругами. Я никогда не отличался красотой, на свою мысль, хотя, может, это как раз таки мысли тех ублюдков, что так хотели меня опустить в школьные годы. Но я уже не маленький ребёнок, однако ничего не меняется. Всё те же уставшие глаза, смотрящие будто в пустоту, что когда-то в далёком детстве светились жизнью, но и это недолго; те же сомкнутые в тонкую полоску губы, будто от боли… Хотя, тут моё тело меня не обманывает, потому что боль действительно была и будет. Она всегда присутствовала в моей жизни, с каждым годом прогрызая в душе всё большую дыру.        Может, когда-то я смогу ощутить то чувство завершенности, будто всё, что я делаю, станет на свои места, и я пойму для чего жил. Но нужно ли это мне? Ведь то, что я делал, никак не вяжется с понятием «нормально». И если я буду завершенным, то полочки просто будут забиты внутренностями убиенных мной людей…        А есть ли вообще такое понятие как «нормально»? Все нормы, что мы видим перед собой, — лишь навязанное нам мнение… В конце концов, какими бы нормы ни были, люди всё равно никогда не достигнут идеальности мира. Так же, как не достигну идеальности я. Мне далеко до неё, да и я уже запятнал свою душеньку. Единственное, что мне осталось в пыльной, сырой квартире — поддаться отчаянию.       Я всегда чувствовал одиночество. Будто с самого рождения. Я не испытывал тепла объятий родной матери, так как вырос в детском доме. Неужели и самый родной человек в мире испытывал ко мне отвращение? Да, я, может, и не был хорошим ребенком, когда начинал расти, как говорила мне воспитательница, но разве крохотный малыш заслуживал этого?        Посмотрите вокруг. Сколько жизней вы сломали? «Нисколько» — скажете вы? Мог бы поспорить. А теперь оглянитесь. Сколько за свое существование вы видели несломленных людей? Да таковых нет. И даже если вы увидите лёгкую улыбку на лице человека, когда его унижают, вам может показаться, что вот — он будто этого и ждал, с ним всё в порядке. На самом же деле в этот момент в который раз рушится доверие того маленького малыша, который столько времени искал тепла, чтобы укрыться. Каждый раз разрушая доверие, вы разрушаете и человека. И чем больше таких, как вы, тем быстрее это произойдет. «Он сам виноват» — скажете вы и будете правы. Да, он виноват. В том, что смог довериться. В том, что родился с надеждой, что его примут. Однако без такого в этом мире никак.        В каждом из нас есть ребенок. За счёт него мы и существуем в этом грязном, пропитанном насквозь человеческим дерьмом мире. Только малыш не замечает этого, только малыш умеет мечтать, ставить цели. Когда вы смотрите на мир восхищенными глазами — это глаза вашего внутреннего ребенка.        Помните фразу «я хочу скорее стать взрослым»? Так вот, какая это только была чушь. И я до сих пор смеюсь над этим желанием, как быстро я изменил своё мнение…        Не зная, что делать с собой, я просто лёг спать. По-моему, это всегда было лучшим выходом, когда было слишком плохо. Сон успокаивал нервы, а вместо кошмара насущного дня я видел лишь красочные, но зачастую непонятные сны. После каждого такого сна создавалось впечатление, что ты побывал в параллельной вселенной, где нет крови на руках, гнева, слёз, ненависти к себе и окружающим. Однако в этот раз что-то не дало мне нормально поспать. Я проснулся под шумный набат грома, и, скорее всего, многие в эту ночь подорвались со своих кроватей в таком же ужасе. По старой привычке, что не покинула меня ещё с детства, я укрылся одеялом с головой в наивной надежде, что оно укроет меня от всех бед. Но вскоре успокоился сам под звук барабанящих о подоконник капель дождя — единственной вещи, что отражала всего меня с самого рождения.        После долгих тщетных попыток уснуть снова, прежде чем понять, что сон как рукой сняло, я успел просверлить воображаемую дыру и в своих веках, и, скорее всего, в потолке. Поэтому не желая более тратить время попусту, чувствуя подкатывающий к горлу комок слюны и тягучую пустоту в своём желудке, я вспомнил о оставшемся запасе провианта в моём холодильнике. Хотя я и не был любителем насытиться по ночи, лучшего выхода занять себя я пока что не нашёл, поэтому под протестующий против своих спазмов рёв желудка, я направился на кухню.        Путь мой лежал через гостиную, в кой-стояло большое зеркало, которое послужило мне заменой прогнившего социума. Ночью оно превращалось для меня в сущий кошмар. Я задавался вопросом «все ли убийцы боятся увидеть за своей спиной умерших от их рук?», но раз за разом, вопреки боязни, моя голова сама поворачивалась к злосчастному куску стекла и со страхом в глазах мне приходилось судорожно осматривать своё отражение. Возможно, не все убийцы имеют чувство совести, но я таковую имел: взросшую, казалось, до размеров выгребной ямы. И почему бы не прекратить губить людей? Да лишь потому, что чувство вины приходит потом и оно только нежно стучит по голове, что можно сравнить с обращением матери к ребенку. Во всяком случае, вместо вины был просто неконтролируемый страх, что так портил существование.        Возвращаясь из кухни с любимым мясным бутербродом в зубах, решив всё же перекусить в спальне, мой взгляд задел какое-то движение в зеркальной глади, помимо меня самого. Вариантов было несколько: либо из-за бессонницы и паранойи мой мозг выдает галлюцинации, либо это мог быть соседский кот. Как ни странно, хоть челюсти от закравшегося страха и сжались, но я все ещё мог воспроизводить более-менее рациональные объяснения.        Повинуясь идиотскому чувству любопытства, дабы убедиться в том, что это ничто иное, как игры разума, я, как в пресловутых фильмах ужасов, неуверенным шагом направился к зеркалу, почему-то жалея, что не забрал из кухни топор для рубки мяса. Даже если бы там ничего и не было, я бы смог наконец покончить существование этого действующего на нервы куска стекла.        Встав перед зеркалом и заглянув в эту гладь в темноте, я не понимал, зачем это делаю, всё же было бы логичнее оглядеться по комнате в поисках чужака или пушистого зверя, однако то, что сделано, то сделано, и единственной главной проблемой сейчас являлось звенящее в голове чувство тревоги, пока я непроизвольно начинал отмечать в собственном отражении лишние движения. То ли всё ещё не отшедший ото сна мозг выдавал мне галлюцинации на фоне моей неспокойной жизни, то ли зрение начало подводить, но я был уверен, что в отличии от меня моё отражение не моргает.        Совершенно не замечая своих движений, я трусливо попятился назад, борясь с желанием броситься прочь из проклятой комнаты, как маленький ребёнок. Колени предательски задрожали, а я сам ощущал удушье, будто от чужих когтистых лап. Однако мне понадобилось пару мгновений, чтобы понять, что что-то действительно вонзалось в мою шею. Я никогда ещё не осознавал настолько собственной слабости, проклиная это, будто кто-то, кроме меня, был в ней виноват. Я который раз в жизни ощутил себя жертвой, такой, как те, кого собственноручно убивал, по той же причине слабости перед более сильным. В большинстве случаев из-за оружия человек перед тобой за считанные секунды становится явной угрозой собственной жизни, кем я и был. Но сейчас я безоружен.        Не в силах выдавить и звука, я судорожно пытался вдохнуть хоть немного воздуха, в то время, как кто-то сзади только сильнее сжимал мою шею, и я бы грохнулся без сознания от того, что был не в силах и двигаться, но моё ухо уловило звук тяжёлого чужого дыхания, будто у пса.        Движимый инстинктом самосохранения, я вцепился в, казалось бы, удерживающие меня чужие руки, в панике на удивление легко высвобождаясь из цепких удушающих объятий и по инерции поворачиваясь к угрозе лицом. И представшее перед моими глазами я никогда бы в жизни не хотел видеть больше, если мне удастся. То же зрелище и подкосило меня с ног, заставив застыть в ужасе, фактически не обращая внимания на упавшее метровое зеркало, от которого я и так хотел избавиться.        Длинные, иссохшие, синие, хуже, чем у мертвеца, руки с длинными когтями пару мгновений назад душили меня, и я, отчаянный атеист, за мгновение стал бояться смерти, тем больше от лап этого существа. Я смог осознать, что ты можешь спокойно относиться к смерти, лишь пока тебя не покидает мысль о том, что за ней тебя ничего не ждёт. «Ничего» — иногда значит для человека «покой», и именно это мы привыкли думать, произнося пресловутое «хочу сдохнуть». Но как можно быть уверенным в покое, когда за тобой пришло такое адское существо? А что, если после смерти действительно идёт раскаяние за все грехи? Убийцей я вечно буду гореть под адским огненным дождём, тысячи раз терзаемый ненасытными пастями гарпий. Такая себе прерогатива, неправда ли?        Я хотел кричать, но это было бесполезно. Застывший в ужасе, я смиренно ждал своей участи, попутно отмечая интересную черту у моего потустороннего непрошеного палача: голова, прикрытая капюшоном странной обожжённой вечным огнём мантии, похожая на искаженную голову змеи или дракона с какими-то чертами грозной псины, имела глубокие, полные скорби человеческие глаза. И я бы сказал, это заставляло сердце сжаться в спазме ещё сильнее.        К горлу подкатывала тошнота, и неприятный привкус во рту заставлял сглатывать рвотные позывы.       Существо склонилось ближе, одаряя меня любопытным взглядом, прежде чем всполохнуть столбом огня. И я очень надеялся, что если этот огонь вообще рассеется, существо уже исчезнет, потеряв ко мне интерес. А ещё лучше, если бы это был сон. Если бы вся жизнь оказалась сном, а я проснулся утром маленьким мальчишкой и под тихое бурчание мамочки начал собираться на учёбу.        Но, увы, я отчётливо ощущал каждое гребаное чувство и каждый сантиметр своего взрослого, но жалкого тела. И жар огня тоже не казался иллюзией. Однако, вопреки моим желаниям, в огне, когда тот рассеялся, существо не исчезло. Но вместо ужасного чудовища предо мной стоял низкорослый рыжий парень, у которого от прежнего вида остались только слишком длинные, острые ногти.       — Однако, люди уже не воспринимают своего представителя из мира мёртвых… — раздосадовано произнесло оно голосом, которым в реальной жизни можно было бы назвать только компьютерной обработкой. Голос из недр ада, пускай и в захламленной комнате, звучал зловещим эхом, пока его обладатель не попытался прокашляться.        Скорее всего потусторонний гость, заметив мой враждебный, трусливый настрой, понял, что его демоническая шкурка никуда не годится для переговоров с людьми, и решил всё же смиловаться над моей потрясённой психикой, приняв кое-как человеческое обличие. Однако развидеть это я никак не мог, так же как и переварить увиденное. Нельзя было представить для чего оно здесь, но, наверное, смена внешнего вида говорит о том, что жрать меня, по крайней мере сейчас, не желают, да и чтобы забрать меня в иной мир, такой расход энергии тоже был бы лишним.       — А я смотрю, ты не очень-то аккуратен, — усмехнулся гость, косясь взглядом на бутерброд у двери, который я выронил, как только начал ощущать неладное. Его голос звучал уже намного человечнее и выше, по сравнению с первоначальным вариантом, и в голову закралась недоверчивая мысль внутреннего скептика, кой-всякими возможными методами пытался воспроизвести всё в нормальном для этого мира русле.        Сочтя всё до этого галлюцинациями и почувствовав лёгкое головокружение, я неуверенно пробормотал в сторону парня едва разборчиво для чужого слуха:       — Взлом с проникновением в этой стране уголовно наказуем. Я вызову полицию, — пытаясь качать свои права, я не взял в расчет ни то, что средство связи находится в другой комнате, ни то, что я раз за разом нарушал иную статью уголовного кодекса, за которую мне светит куда больше, чем этому чудаку.       — Да? Вот незадача, — с кривой ухмылкой на тонких губах фигура в ночном полумраке прошагала ближе ко мне, присаживаясь рядом на корточки с осколком зеркала, подобранном на полу; он повернул его так, чтобы я мог видеть всё, что в нём отражается и нет. — Вместо грабителя они найдут сокровище, вроде жалкого молодого головореза, у которого за плечами ни один десяток душ, загубленных ради развлечения.        — Что?.. — зеркало действительно было практически пустым, не отражая ни миллиметра наглой физиономии, снова заставив этим меня затаить дыхание от негодования и уже лёгкой паники. От абсурдности ситуации хотелось смеяться.       — Я демон. Я твой демон. И я здесь по твоей вине, Каллист Росс.        Услышав собственное имя, меня пробрала дрожь. Я действительно был в тупике, будто перед диким зверем, который в любую минуту может порвать меня на куски, но вместо этого просто играется громадными лапами с моими конечностями.       — Я никогда…       — Не увлекался оккультизмом. Я знаю, — продолжило за меня существо. — Дело скорее в том, что ты стал предметом спора двух миров. А так как тебе скоро и так подыхать, встал вопрос о твоей дальнейшей сущности. Всё бы ничего и ты спокойно бы отправился в седьмой круг ада на пару столетий, однако твоя душа погрязла в вечных муках ещё при жизни, что отражает закон небес о том, какие туда попадают люди. Даже при том, что ты утонул в ненависти, подпитываемой жаждой крови к представителям своего вида, в тебе, выражаясь языком смертных, всё ещё горит зелёная лампочка, что трактует то, что твоя жалкая душонка ещё не безнадёжна.        Я откровенно рассмеялся, вызывая у своего собеседника осуждающий взгляд. А всё потому, что мне нужно доживать свои последние дни с вечным сомнением и страхом о том, куда отправлюсь. Но самое смешное и абсурдное здесь то, что я, оказывается, могу попасть в Рай. И к чёрту он мне сдался, если за всю жизнь я не прожил и дня человеческой жизнью?        Мой мозг всё ещё отказывался верить в реальность данных событий, но повинуясь чему-то изнутри, я слишком быстро смирился с существованием параллельных миров.       — И что в таком случае ты, демон, должен сделать вообще? Убить, казнить, утянуть в ад, пытать, пока я не продам тебе душу?       — Вздор! — шумный вздох разнёсся по помещению, а рыжий парень, провозгласивший себя демоном, отвернулся к окну, как-то странно для кровожадного существа, любуясь луной, сквозь панорамное окно балкона.       — Не похож ты на рождённого в бездне.       — Мы и не рождаемся в бездне. Нас создаёте вы — люди. Ваши грехи и желания… Никогда не задумывался, что тобой правит всю жизнь? — слишком мягкая улыбка… слишком, чтобы назвать его бездушным. — Ты и отчаянье с рождения идете под руку. Оно растворилось в тебе, срослось с тобой, как сиамский близнец. И именно поэтому я здесь. Я и есть Отчаянье. И я именно тот, который прощает людям такой их грех. Только потому что человек, переживший ужас, имеет право испытывать боль утраты, тяжесть в груди, и эмоции, кои иногда захватывают людскую голову, иначе такой человек чёрств, и сам не достоин и капли жалости. Мы жалостливее блядских ангелов, что заставляют пройти своих земных «воспитанцев» сквозь страдания, вечную боль, не познавая земного счастья и удовольствий, чтобы попасть к ним. И скажи теперь, зачем я здесь? Потому что мне тебя жаль. И единственное, зачем я пришел — избавить тебя от тяжести на душе, если ты не достаточно глуп, чтобы отказаться.

***

       Стук настенных часов заполнил комнату, пустота и страх в груди засели так глубоко, что, казалось, их можно выдрать только лишив меня права жить. Время давно перевалило за полночь, а от грозы за окном не осталось и следа.        Этой ночью я не сомкнул глаз. Да и не смог бы, не смотря на усталость. Сон не шёл, а странное создание, именуемое себя демоном, не спешило исчезать. Осколки продолжали лежать, устилая паркет, но сил убрать их, увы, не нашлось. Будто в прострации я сверлил взглядом противоположную стену, слушая шуршание страниц какой-то книги, что взяло существо, оправдываясь тем, что в аду нет книг.       — Извини, и как я могу называть тебя?       — Если произнести моё настоящее имя, можно спровоцировать мою реальную сущность, посему ты можешь называть меня, как тебе самому удобно. Именем друга детства, кумира, маньяка из новостей…        На мгновение я задумался. Всю жизнь я считал, что за руку со мной идёт что-то отличное от отчаянья, со временем раздирая меня когтистыми лапами точь в точь, как у этого странного существа, что остались до сих пор. Раны в сердце от этого чувства будто оставались и гнили заживо на самом деле, поэтому…       — Айзам — от слова «Одиночество».