Время назад

— Время, Слав, время! Вот какой же он всё-таки громкий, пидор — под водой уши закладывает не от напряжения, не от гулкого сердечного шума, а от его привязчивого «время, Слав, время». Он — это Мирон Янович, и Мирон Янович не пидор, наверное, а Славин тренер. А Слава, че «Слава» — Слава плавает. Хорошо, быстро, у Славы длинные руки — относительно всего тела, и тело у него длинное тоже, «цапля беременная» говорил про Славу Мирон Янович сначала, ну, как к ним на базу перевёлся. Откуда-то из шикарных мест, там, вроде как, вместо ебаных казарменных душевых — кабинки с гидро-ебать-массажем, а ещё… А ещё Мирон Янович не хотел со Славой, ну, ничего не хотел, потому что Слава его в его самый первый рабочий день на входе в спорткомплекс обогнал (и совсем не потому, что «цапля длинноногая») и сказал: «Рано за дитем пришли, товарищ, у них занятие до двенадцати», ну кто же знал. Кто же знал, что вот это — этот — в шапке-пидорке и с покрасневшим нееебическим носом, без перчаток и без чести-совести совсем, что он окажется «заслуженным» и «именитым» всяким. И тренером новым. И Мироном Яновичем. А без шапки уебанской и отогретый-оттаявший носом Мирон Янович оказался очень каким-то… не «красивым», конечно. И не «заслуженным», не авторитетным, а просто Славе вдруг очень загорелось показать всё хорошее-лучшее. На воде, а то без воды Славе показывать чего, ну — хуй длинный или как язык в трубочку сворачивается, а лучше всего из дел человеческих Слава плавал. И он хорошо тогда проплыл, прилично. В первый раз. На своё время, и что без разогрева, без подготовки, а Мирон Янович не посмотрел даже на секундомер, а сразу фыркнул: «Время у тебя — говно, Карелин, следующий!». Время — говно, техника — говно, дыхалочка слабая, ноги в брассе проседают, разворот медленный, «цапля беременная», «уровень лягушатника для детей-инвалидов… с глубокими двигательными и неврологическими расстройствами, Слава, оставь меня в покое, вон, Андрей Андреевич — уважаемый человек, согласен с тобой… работать». — Время, Слава! Слава не оставил. В покое, с этими его смешными глазами лупастыми и бритой под нулевочку башкой, и со спортивными штанами, которые у него постоянно сползали и которые он забывал подтягивать до степени неприличной очень. Слава не оставил, а сказал, что жалобу напишет. «О домогательствах, Мирон Янович, самого непристойного характера, а у нас тут не Англия, знаете ли». Потому что Славе нужно. Славе нужно выиграть Россию, а потом Европу, а потом Славе нужно на Олимпиаду. Чтобы мама обрадовалась и потому что больше Слава особо ничего делать не умеет. У Мирона Яновича потемнели смешные лупастые глаза и сделались глубокими носогубные складки, как будто Слава бы в самом деле — мог, и Слава проплыл ещё раз. И он проплыл ещё лучше, уже на своё соревновательное время, потому что не писать же, всерьёз, про «непристойный характер», да кого — Мирон Янович на голову ниже и плечи у него сутулились, и вообще… «Мы попробуем, Слава», — сказал тогда Мирон Янович, ну, как Слава из воды вылез. «Фиговое, конечно, время, — сказал Мирон Янович и задрал на Славу острый подбородок снизу вверх, — но работать есть с чем. Цапля беременная ты, Карелин, когда в воду входишь — че пузо не убираешь, не учили тебя, да?..» А теперь Мирон Янович кричал: — Время, Слав, время! — и Слава поддавал. Слава выбрасывал вперед руку для гребка и тянулся за ней всем телом, сильно-сильно, и убирал пузо, и резче был на поворотах, и считал про себя выдохи, и… И всё равно Мирон Янович смотрел на него с бортика как на разумную инфузорию-туфельку, которая передвигалась со скоростью сантиметр в час и то благодаря ебучим ложноножкам (в седьмом классе у Славы был учебник с такой на обложке). Слава просто дышал, отходя от дистанции в тысячу двести метров, а Мирон Янович смотрел на него и сидел на корточках — у Мирона Яновича из тапок торчали пальцы с рыжеватыми волосками, а у Славы не то чтобы футфетиш на двадцатом году жизни обнаружился, просто… — Это же Россия, Слав, — сказал Мирон Янович, как будто Слава не к чемпионату готовился, а единолично Москву, бля, сжёг или Бородино, там, оставил, или… — А ты, — сказал Мирон Янович, — ты… — А я вас порву, — перебил его Слава, — даже сейчас, после… Слава хотел сказать «выебу вас, Мирон Янович», но не стал озвучивать очевидного. — Давайте, — сказал Слава и шлепнул ладонью по бортику бассейна, — наперегонки, че — все равно никого уже, никто не запалит, как вы ко дну пойдёте, ну… Мирон Янович посмотрел на Славу с непонятной жалостью — в лупастых светлых очах, в щеках и даже на кончике неебически-фактурного носа (и не любопытство это, а — а в спортивных штанах у Мирона Яновича тоже вот так интересно, да). Слава уже хотел его на понт брать, че зассал, не тренер типа, но до радикальных мер не дошло. Мирон Янович вдруг резво стряхнул шлепки прямо у Славы перед ебалом, и потянулся к штанам. «Че я там не видел», — подумал Слава (ничего не видел) и отвернулся. В тренере должна быть загадка, а Мирон Янович подтянул на себе плавки и сказал, потирая бритую башку: — Шапочки вот нет… — но у него была красивая башка — очень аэро(гидро)динамичная к тому же, и поэтому он и без шапочки бы… — На что плывем? — спросил Славу Мирон Янович и опустил в воду незагорелые волосатые ноги, и поболтал ими с нарочитой беззаботностью, но Слава обманываться не спешил. Пусть у Мирона Яновича и не было между пальцами перепонок, недооценивать его Слава не мог, потому что… — На поцелуй, — ответил Слава с максимальной серьёзностью и поправил деловито шапочку, потому что они, конечно, не в Англии, но вот что поделать, если хочется (дрочится), по ночам снится и если в автобусе задремать, прислонившись удобно к дребезжащему стеклу, то снится-видится тоже — лупастые глаза смешные, ресницы, губы… Мирон Янович задумчиво почесал левый сосок (на груди у него кучерявились рыжеватые волосы — он весь был какой-то волосатый, кроме башки и лысеньких коленок, и нифига не волосатый Слава завистливо вздохнул у себя внутри: «У, хрен моржовый») и выдвинул встречное предложение: — А если я тебе пыл охлажу, Слав, то мне чего полагается? Медаль? Или сразу проглотишь, бойкий и ла… Слава разъебал как нехуй делать конечно. Конечно — нет, и первые пятьдесят метров они шли бок о бок, и Слава еле успевал заглатывать воздух, и Мирон Янович плыл кролем, ну, как летел, красиво очень. А потом Слава перестал отвлекаться на красивое и Мирона Яновича и оторвался. На полкорпуса, корпус, ну, ещё-ещё… Финишировал он почти рисуясь, далеко вперед вытянув ладонь, Аргентина-Ямайка пять-ноль, у Мирона Яновича сбилось все-таки дыхание, и когда он вылез из воды, то накрыл блестящую мокрую башку полотенцем, а Слава… У Славы вдруг скрутило живот, непонятно, сильно — от этого полотенца, от волосков кучеряво-рыжих на чужой груди, от того, что Мирон Янович стоял и молчал, и дышал широко, сорвано и от того, что первый бассейн они шли совсем-совсем наравне. У Славы заболел живот, и он тоже подтянулся на бортик и ничего не сказал — ни про «пять-ноль», ни про «выебал» и ни про «нехуй делать». Слава аккуратно снял с чужой бритой башки полотенце и поцеловал. Чужой бритый затылок, горячий и шершавый под губами, и от чужого затылка на губах остался приевшийся-привычный вкус хлорки и — какой-то незнакомый, спазмом — ублюдочной невыносимой нежности. Слава поцеловал чужой затылок и отошёл, потому что он, вроде как, разъебал всухую, и потому что он был выше и руки у него были длиннее, и он был рядом с Мироном Яновичем весь большой и мокрый, близко и тесно, и целовать Мирона Яновича в большой рот, которым он всегда кричал: «Время, Слав!», было почему-то в этом случае… неправильно. Нехорошо. Нельзя. Вот в следующий раз… Соревнования следующие Слава проебал. Россию, чемпионат, причём просрал как-то обидно, глупо очень, даже в финальный заплыв не прошёл. На время своё Слава даже не посмотрел потом, и на Мирона Яновича… Возле Мирона Яновича вовсю крутился ебучий дрыщ Максимка откуда-то из ебеней их необъятной родины. У Максимки на квалификационных с костлявой жопы постоянно сползали плавки, а Мирон Янович его все равно слушал, и, может быть, уже прикидывал, как вырастит будущего россиянского Фелпса, западный уровень, хули, и Слава спрятался в раздевалке, не дожидаясь финалочки. Все уже перекинулись шутками-подначками, переоделись и свалить успели, уебки, а Слава все сидел в шапочке и полотенце, и на шее у него болтались очки, и его даже дрожью отходника не сильно шибало, просто, ну… Мирон Янович заглянул в раздевалку с пинка — в смысле лихо так. Слава понял, что это он зашёл к прокаженному в гости и демонстративно отвернулся — только пиздежа за «время, Слав» ему сейчас не хватало, вот шёл бы к Максимушке своему, уебок лысый, а Славу бы не трогал, и век бы… Мирон Янович огляделся, судя по звукам. Цокнул, хмыкнул и вдруг к Славе ломанулся, зацепил Славу за плечо крепко, больно и за собой дёрнул. Слава дернулся больше от неожиданности нападения, конечно, однако отбуксировался за Мироном Яновичем послушно очень. Мирон Янович отбуксировал его за собой в душевую и зачем-то начал воду включать — везде. — Вы меня если убивать будете, как Тарас Бульба сына, — Слава не то чтобы шутить пытался, просто… Просто Мирон Янович затолкнул его под дальнюю самую лейку — и воду тёплую-тёплую сделал, горячую аж. А потом на колени перед Славой — раз! Как был — одетый, в штанах и футболке, и с коротким колким ежиком волос на башке, и глазами и губами своими, и молча. Слава много представлял, конечно — как бы он Мирона Яновича выебал в большой рот, которым тот все время кричал: «Время, Слав!». В голове у Славы оно было жёстко: он толкался бы резкими, неаккуратными и рваными движениями — до боли в чужих лупастых глазах, до прозрачных и слезящихся этих самых глаз. До тресканых от напряжения губ, растягивающихся вокруг Славиного хуя, до слюней на подбородке, а сейчас — сейчас Мирон Янович стоял перед ним на коленях, и не в голове, а в раздевалке дворца спорта. И Славу очень беспокоило то, что кафельный мокрый пол — не самое подходящее для этого место. Что Мирону Яновичу неудобно вот так стоять, что его лысенькие колени покраснели, наверное, и болят, и что это вот всё блядски хорошо, конечно, но… Но как бы не толкнуться чересчур глубоко, не сделать больно, не сделать — плохо, Мирону Яновичу не сделать больно, потому что Слава и так проебал соревнования, и так все испортил, и даже тупой Максимка с костлявой жопой, даже он выдал лучшее время, а Мирон Янович все равно сейчас со Славой… Мирон Янович отсасывал ему в душевой дворца ебучего спорта, стоя на коленях на твёрдом кафельном полу и весь — абсолютно весь, насквозь — мокрый. Слава кончил не от чужого горячего языка и не от скользкого узкого горла, честно, а от того, что Мирон Янович посмотрел на него снизу вверх и сказал (не ртом, потому что рот у него был занят Славиным хуем), сказал лупастыми прозрачными глазами: «Время, Слав!» Слава кончил, и у него чуть-чуть подкосились колени, но Мирон Янович держал его за бёдра и не отпускал. Долго. Потом Мирон Янович встал и долго полоскал большой громкий рот, сплевывал и смешно отфыркивался, а Слава смотрел на него и не мог понять — за что, господи, такое?.. Такой. Потом Мирон Янович взял Славу за руку, как маленького, и потащил на выход. Мокрый, как был, и Слава контрабандой тащил ему одежду через коридоры и левые взгляды, но как же было похуй, ага, потому что Мирон Янович ему сказал, трясясь немножко и стуча зубами, что: — Разъебешь, Слав. Обязательно. И время… Конечно, если так вот мотивировать. Когда Слава поднимает в кулаке золотую медаль, то первую ищет и находит взглядом маму («Это же Олимпиада, Славушка!»), а потом — Мирона. Мирон выразительно закатывает лупастые глаза, но большой громкий рот у него расползается улыбкой, которую Славе очень хочется поцеловать. И которую он поцелует, дайте немного времени, хули.