Воспоминание о Есенине

В «Табакерке» царило непривычное для вечера пятницы затишье. Безобразная с виду дамочка в лисьей горжетке скучно декламировала со сцены Тэффи, отвлекая меня от «Известий». В третий раз я бродил осоловевшим взглядом по одной и той же строчке. Правда, ужасно злился, но не плестись же обратно домой, если пришел. Свыкся, наконец, зачитался. Вскоре очнулся, а дамочка уже куда-то делась; я глянул вокруг — та подсела к офицерам, закинув ногу на ногу, и басовито хохотала, отхлебывая из своего бокала. Почти что демоническая женщина. — Слушайте, Маяковский, я стихи сегодня написал, — тут послышался знакомый голос. Я оторвался от «Известий» нехотя. Передо мной стоял сам певец ромашек и сельского гумна — растрепанный, с красными щеками, словно только что с сеновала явился. Еле переводил дыхание, горемычный. — Да что вы, — уронил я безо всякого интереса. — Небось, про березы? — Нет же, нет, — отмахнулся Есенин и с лихой бесцеремонностью завел свою шарманку, перекрикивая натужные звуки трубы, которые доносились со сцены. Пел революцию — долго и пронзительно, будто бы в самом деле любил ее так же страстно, как ромашки и гумно. Публика к нам пооборачивалась, не без интереса взирая на увлеченного Есенина. Дамочка в горжетке одобрительно крякнула. Через несколько минут он остановился, чтобы посмотреть на меня. Отложив газету, я сжал челюсти, позабыв, что в зубах держу папиросу. Перекусил напополам, от злости аж затрясло. — Что вы? — спросил Есенин. Я поднялся, отряхивая брюки от табака. — Выйдем, я вам кое-что сказать хочу. Есенин аж побледнел, решил по глупости, что я ему морду решил набить. Но я бы об это нежное личико руки не замарал — много чести. Так и шли, я впереди, он за мной семенил собачкой. До Никитского он молчал, потом не выдержал, остановился. — Говорить-то станете, али язык куда засунули? Мы стояли около дома, где раньше была булочная, на цокольном этаже; обычно все пять окон горели веселым светом, и среди голодной толпы мелькала девичья головка с коротко подстриженными черными волосами на французский манер. Я любил, проходя мимо, это наблюдать. Сейчас в окнах была одна только темнота. — Вы, Есенин, проститутка всамделишная. — Это чего? — взвился он мгновенно. Я посмотрел на него мрачно. — Приспособленец, если хотите. Скажите, до революции вы чем занимались? Плясали, как шут гороховый, перед царицей, ручки ей целовали. Куда ж ваша любовь подевалась, а? Шли бы и дальше плясать, вон, в Тобольск. Ан нет, решили красное знамя поднять. Не надо этого ребячества, Есенин. Возращались бы к себе в Константиново. Хотите, куплю билетик вам? — предложил я. — Ну ты и сука, — выплюнул он желчно. Хотя видок у него, по правде сказать, был обиженный, и взаправду как у ребенка. Распахнулось тоненькое пальтишко, шарф был замотан неуклюже, совсем не прикрывая шеи. — Так ведь каков есть, — согласился я без возражений. — Захотели бы жрать, и на поклон к царице бы пошли, — бросил он; явно хотел давить на жалость, но я не поддался. — И нужду бы рядом справлять не стал, — я стоял на своем. — А Бог, Бог как же? Вы же выросли в селе, там все ребятишки с малого возраста в церковь бегают, священника за рясу дергают; скажете, мамаша причащаться не водила? — Я в приходской школе учился, — сквозь зубы шипел Есенин. — Разуверился! — Как разуверились, так сразу решили записаться в революционеры. Похвально. — Да что ж вы с революцией, будто с бабой! — вскричал этот малохольный. — Себе ее хотите присвоить? А черта с два! Не вашими руками делана! Так и лаялись с полчаса, словно собаки. Улица пустовала, был поздний вечер, однако изредка мимо все-таки проскальзывали люди, пугливо озирающиеся на наши вопли. Умора самая настоящая. — Теперь понимаю, почему с вами все порвали, — резал по живому я. — Предали Россию, поганец! — Вам какая разница! — огрызнулся Есенин. — Я Россию любил, люблю и любить буду, и плевать я хотел, в какой она обертке, в белой или в красной! — Потому что сами не знаете, чего вам надо. В ответ последовало молчание — будто немое согласие. Сереженька аж взгляд потупил, так его, негодяя, проняло. Правды он не боялся. Я смягчился, глубоко вздохнул, достал папиросы. — А все-таки про революцию не пишите. Не ваше это. Лучше про березы, про деревню — оно у вас дивно выходит, — почти что с нежностью проговорил я. — У вас позабыл спросить, про что мне стихи писать, — бросил он грубо, но эта грубость была остаточной, слабой. На морозе он дрожал, тщетно пытаясь получше закутаться в пальто. А я практически не чувствовал холода — мое было сшито на совесть, Лиля постаралась. — Будете пить водку? — спросил я. — Где? — в его лице промелькнула надежда. Я пояснил: — У меня дома. Есенин был согласен. До места назначения мы добирались на трамвае. Квартира пустовала, поскольку Брики еще с утра уехали в Петроград — у Оси должна была состояться там очередная встреча, в детали меня не посвящали. На вешалке висела дамская шляпка, пахло Лилиными духами; в глаза бросалось, что в доме живет женщина. Есенин это тоже приметил: — Вот она — обитель вершителя революции. Бабский уголок. Не находите? Я хмыкнул, но без обиды. В этой квартире мне нравилось все, даже отвратительные зеленые занавески с ирисами. Пройдя на кухню, я взял с подоконника уже початую бутылку водки. Есенин пил ее жадно, большими глотками, словно чай, обеими руками вцепившись в стакан. Возможно, в этот момент он особенно отчаянно страдал по своей Зиночке. Ничему не удивляясь, я сел рядом, выплеснул себе остатки. Через полчаса Есенин, уже имея за воротом добрые три стакана, качнувшись, полез ко мне целоваться. — Есенин, вы лобызаетесь как баба, — мрачно сказал я. — Вы со мной спать хотите или водку пить? — Кончилась ваша водка. — Да вы не только в поэзии проститутка, — заметил я, — но и в жизни. — А где границы между жизнью и поэзией, Маяковский? Провести поможете? — хрипло усмехнулся Есенин. Тогда мне показалось, что это сойдет за довольно убедительный аргумент, и я, плюнув на все, сдался. Много позже я лежал на кровати — той самой кровати, которую мы с Осей везли из Петрограда, потому что Лиля решительно не хотела с ней расставаться — и слушал, как за окном надрывается лаем бездомный пес, пока Есенин возился с зажигалкой, принадлежащей Осе, прикуривая папиросы, купленные Осей на прошлой неделе. Я чувствовал себя так спокойно, как никогда раньше. — Вы, Есенин, еще и свинья, — деловито обратился я к нему, и он поднял на меня свои мутные голубые глаза. — Курить чужие папиросы после пьяного содомского греха — это верх нахальства. Знаете, я даже начинаю думать, что в вас что-то есть. — Это вы зря. Ведь ничегошеньки во мне и нет, — вдруг сказал Есенин с улыбкой. Сочно-серый густой дым устремился к потолку. Он, смеясь, стряхивал пепел мне на бедро, и смех его был грязным, тошнотворным, будто простыни в доме терпимости. А я только подумал: совершенно потерянный человек. Не ошибся.