Фред не изменится

«Кабанья голова» оказалась позади, и Гарри не сразу понял, что по заметенному снегом Хогсмиду идут только они с Роном, а Гермиона отстала, беседуя с кем-то подозрительно рыжим, и Гарри на уровне интуиции знал, с кем. — Да-да-да, — со скучающим видом закатил голубые глаза Джордж, вычислить которого методом исключения не составило никакого труда; подтолкнув брата и Гарри за плечи, он пошел в сторону магазинчиков, призывая всех оставить Фреда и Гермиону в покое. — Эти двое все-таки сошлись. Заброшенный туалет на втором этаже творит чудеса, не находите? — Туалет? — недовольно поморщился Рон, пылая щеками и поминутно оглядываясь на оставшуюся позади парочку. Гарри, которого хоть и распирало от любопытства, наверное, несколько иного рода, чем у ревностно краснеющего Рона, был вовсе не уверен, что готов для подробностей. По крайней мере, в интерпретации Джорджа. Все-таки в Поттере теплилась надежда на то, что Гермиона созреет для откровений сама, а вот Рон, кажется, тактичности Гарри не разделял, хмуро таращась на близнеца. — Ну да. Полчаса взаперти, и — вуаля! — эти чудики наконец-то вместе, — вполне довольным голосом заявил Джордж, но вдаваться в подробности не стал. Повернувшись к младшему брату, он весело ударил его по спине, игнорируя сморщившееся веснушчатое лицо: — Да расслабься уже, Ронни, ты в пролете, — и, махнув на прощанье рукой, поспешил к стоявшему у лавки «Зонко» Ли Джордану. Гарри хоть и хотелось приободрить друга, слов он не нашел: что-то ему подсказывало, что Джордж сейчас очень даже прав. *** У Гермионы Грейнджер просто огнем горели уши, когда рядом оказывался Фред; и эта из воздуха появившаяся аномалия, доселе себя не проявлявшая никак, была все-таки не связана с личностью Уизли (она слишком давно его знала и слишком долго воспринимала как брата Рона, чтобы видеть в его появлении что-то из ряда вон), просто отныне Фред со всей своей простодушно-дурашливой бесцеремонностью не упускал случая продемонстрировать, что теперь они с Гермионой вместе. Хотя, наверное, Грейнджер преувеличивала: демонстративностью в отношении них Фред не страдал; однако девушка никак не могла примириться с той… легкостью, естественностью, что ли, с какой близнец впустил ее в свою шумную, суетливую жизнь. Словно они всегда были больше, чем друзья. Словно держать ее за руку для него не новость. Словно дотронуться до ее волос в знак некого утреннего приветствия — самая обыденная вещь на свете. Для Гермионы это оказалось сложнее, чем в ночь их «полупризнания». Она даже чувствовала перед друзьями некую странную вину: вот раньше Грейнджер ни с кем делить не надо было, она всецело принадлежала магическим знаниям, заклинаниям и книгам, а еще — Гарри и Рону; теперь же в ее жизни появился Фред, тоже, надо сказать, отколотый от своей привычной среды и, что важнее, своего брата, без которого его и представить трудно. Впрочем, Фред никогда не забывал напомнить о том, кто он такой и из какого теста сделан. *** После того, как Гермиона обнаружила катающегося по полу гриффиндорской гостиной и заливисто хохочущего Добби, к ушам которого как приклеенная пристала алая шапка, безусловно, связанная руками Грейнджер и оставленная за креслом, причем буквально день-два назад, девушка твердо усвоила: доверяй — но проверяй. Даже если речь идет о Фреде. Нет, не так. Тем более, если речь идет о Фреде. Ведь в том, что это Уизли заколдовал бывший моток пряжи какой-то разновидностью Веселящих чар, сомневаться не приходилось. Ровно как и надеяться на то, что Фред и Джордж станут резко законопослушными и благоразумными лишь потому, что теперь в непосредственной от них близости будет находиться блюстительница порядка мисс Грейнджер. Пожалуй, им просто пришлось стать изощреннее в своих выходках, и только. Сперва Гермиона бесилась, но без прежнего успеха, потому что Фред научился просто обезоруживающе напоминать Грейнджер, что теперь она, дескать, не просто староста его факультета, а прежде всего его девушка, и пусть это вряд ли сделает ее более лояльной к розыгрышам, управа на ее брюзжание у Фреда всегда найдется (от этих слов Грейнджер неизменно краснела, не решаясь провоцировать близнеца на наглядную демонстрацию своих угроз). Потом она попробовала дуться, что тоже не действовало в той мере, в которой ей бы хотелось. Показательное молчание и вздернутый нос изводили по большей части саму Гермиону, которую так и подмывало высказать все напыщенные поучения, и от этого пришлось отказаться. В итоге, пережив все стадии от отрицания до принятия, Грейнджер пришлось усвоить негласную истину: если она хочет иметь хоть какой-то покой в отношениях с близнецом, ей пора отключать, как выразился сам Фред, «внутреннего Перси». Навсегда это сделать не удастся, но если упражняться… Гермиона в глубине души всегда считала себя девушкой способной, даже очень. Вот и пришло время оправдывать собственные надежды. Непросто было и на занятиях ОД. Гермиона всеми силами старалась не вставать с Фредом в пару; и не потому, что Фред ей как-то поддавался, нет. Наоборот, это Гермиона не могла себя заставить решительно обезоружить, оглушить или сбить с ног собственного молодого человека, хотя и была (не без гордости) уверена: уж кто-кто, а Фред прекрасно может себя защитить. А вот Фред ей никогда и не пытался поддаться, и это слегка по-женски обижало Гермиону, правда, исключительно до того момента, пока Уизли не объяснил свою решительную и непримиримую позицию на этот счет. Гермиона запомнила его слова, его прямой, несвойственно серьезный для весельчака взгляд, как она была уверена, на всю жизнь: «Там, за пределами Хогвартса, враг не уберет в нужный момент палочку и не вспомнит о жалости. Я хочу, чтобы ты была к этому готова. Хочу, чтобы ты осталась жить». И Гермиона честно, стиснув зубы, парировала почти беспощадные (и все же — почти!) заклятья Фреда, когда им все-таки приходилось бороться друг против друга. Ей еще придется вспомнить его слова в Министерстве магии, в ту ночь, когда она с Гарри, Роном, Невилом, Джинни и Полумной окажется один на один с Пожирателями смерти. Гермиона как никто верила в силу справедливости; но там, в отделе Тайн, справедливость почему-то не спешила встать на их сторону, заставив отчаянных, но все-таки куда более слабых в магических искусствах подростков буквально выживать под градом смертоносных заклятий. Для Гермионы эта ночь едва не закончилась трагически: очнулась она уже в больничном крыле, и первое, о чем подумала, были слова Фреда, оказавшиеся пророческими (как покажет жизнь, не единожды). Долохов не пожалел в ней ни ребенка, ни женщину, ни просто менее опытного соперника. Так будет и впредь, если она пойдет с Гарри до конца. А она пойдет. И Фред знал это. Фред вообще понимал и знал больше, чем показывал и говорил. И о Гермионе — тоже. Наверное, поэтому он никогда не просил ее не рисковать, хотя она — всегда просила. За них двоих. Впрочем, безнадежно. Хотя, нет. Надежда была всегда, даже когда их разлука из недель растянулась в месяцы, и Гермионе приходилось с бережным трепетом баюкать свои воспоминания об их совместных проказах, о войне с «Забастовочными завтраками», о днях рождественских каникул, когда они могли хотя бы полчаса провести вместе в почти полной безмятежности; и хотя праздники были изрядно испорчены нападением на мистера Уизли, то единство, душевное единство, возникшее между ними в горькие времена волнения и неизвестности, уже было не потерять. Даже когда жизнь закручивала Гермиону тугой спиралью, заставляя позабыть обо всем, кроме Гарри, Рона, Волан-де-Морта, учебы, школьных проблем, мрачных статей из «Пророка», загадки Принца-полукровки, раздражающей Лаванды Браун, подколок Малфоя и других перманентных и постоянных проблем, Грейнджер знала: там, за пределами ее ежедневного мира, есть тот, кто способен с присущим ему юмором и оптимизмом остановить ход ее головокружительных мыслей и суетливых забот. Сменяются сезоны, отношения с Роном становятся то теплее, то холодней, появляется загадка Р. А. Б., принимаются судьбоносные решения, а Фред остается Фредом, и Гермиона ценит это больше всего на земле. При всей своей непостоянности и привычке ошарашивать, Фред — константа. Свет и радость. Коробка празднично-цветастых конфет среди серых будней. Надежда, что все обязательно будет хорошо в их безумном мире, стоит только посмотреть на реальность под нужным углом. И доказательство тому — их магазин магических фокусов, надо сказать, просто потрясающий магазин, который привел в восторг даже не слишком любящую розыгрыши Гермиону. В минуты особых волнений, когда требовалось успокоиться и взять себя в руки, Грейнджер машинально старалась вспомнить обстановку «Всевозможных волшебных вредилок», каждый стеллаж, разворот лестниц, каждую полочку и стоящие там товары (и шутливые, и полезные), и это почему-то помогало ей собраться. А еще ей нравилось вспоминать тот первый визит, когда они с Джинни решили поближе рассмотреть любовные напитки, от которых Фред мигом свою девушку оттеснил, хотя и с ворчливой серьезностью заверил, что работают эликсиры безотказно. Как жаль, что близнецам магазин все-таки пришлось закрыть, оставив волшебный мир без последней искры света. Зная, какой удар пришлось перенести Фреду и Джорджу по этому случаю, Гермиона не находила себе места, хотя, казалось бы, у нее хватало забот и без волнений о каком-то магазине: они с Гарри и Роном были в бегах, ее родители распрощались с воспоминаниями о своей единственной дочери, сама бывшая староста попала в списки врагов министерства, а сведений о крестражах было до того мало, что даже Грейнджер, старающейся поддержать друзей, нечем было их утешить и приободрить. Ей было бы куда проще противостоять своим пессимистическим склонностям (Фред, наверное, неспроста считал ее пессимисткой), если бы она знала: там, в оставшемся позади Косом переулке, все еще существует островок счастья, не прогибаемый под жестокую реальность, жизнерадостный, как сами Уизли. Фред — константа. Фред всегда будет неугомонным пройдохой, готовым в любую минуту обвести простаков вокруг пальца. Фред не изменится. Гермиона говорила себе это каждый день, отрешенно смотря на очередной унылый лесной пейзаж за пределом изъятой из супервместительной сумки палатки. И пускай девушка давно потеряла чувство времени, которое легко размазало недели разлуки в вечность, это понимание было незыблемо. Кто же знал, что увидятся они только в роковой день, который потом именуют в День битвы за Хогвартс? Его окрестят великим, о нем будут говорить с трепетом и скорбью; а для Гермионы этот день стал особенным уже потому, что она впервые за долгие месяцы увидела Фреда, услышала его голос. Не по приемнику, не во снах — наяву. И сразу же, с первой секунды, только взгляды их встретились, поняла: ФРЕД НЕ ИЗМЕНИЛСЯ. ФРЕД НЕ ИЗМЕНИЛСЯ! И как-то сразу стало легче нырять в завесу дыма, укрываться от каменных осколков и зеленых лучей, пускать ответные заклятья и рваться вперед, помня, как они еще несколько минут назад коротко стиснули друг другу пальцы и, обменявшись взглядами, говорящими лучше любых, самых искренних слов, разбежались по разным сторонам, чтобы обязательно встретиться, когда этот кошмар подойдет к концу. Гермиона, пессимистка со стажем, верила в это беспрекословно, горячо, без остатка. Потому что в это верил и Фред. Потому что кошмар не мог продолжаться вечно. А стоны и крики заполнили замок, исполинские стены задрожали, пытаясь противиться силам заклятий. В спертом воздухе завис невыносимый столб пыли, от которой щипало глаза и хотелось беспрерывно кашлять, но не было времени; и, согнувшись в три погибели, Грейнджер неслась неизвестно куда, хватаясь за мокрую от пота руку Гарри, выскальзывающую из онемевших пальцев. Она знала, что у них есть цель — уничтожить крестражи во что бы то ни стало, и размышлять о чем-то другом было преступно, тем более когда в сантиметрах от твоего лица одно за другим проносятся разноцветные искры и лучи, и кругом гибнут люди, однако Гермиона не могла не думать о том, что где-то там, среди школьных лестниц и коридоров, есть Фред. Рушатся вековые стены, падают шпили башен, градом летит отколотая щебенка, гремят восставшие со своих постаментов доспехи, а Фред остался прежним. Фред не изменился. Гермиона лоскутными отрывками помнила, как заметила в дымной тьме три ярко-рыжих макушки, и они с Гарри, словно почувствовав мысли друг друга, сиганули к ним сквозь чад; она интуитивно различала топот Рона за спиной и его рывком толкнувшее в спину взбудораженное удивление. Проход в Хогвартс мигал от гаснущих и вспыхивающих заклятий. — Да ты никак шутишь, Перси?.. — Перси?! — послышался изумленный крик Рона, утонувший в оглушительном взрыве, и Гермиона словно со стороны ощутила, как ее относит в сторону, а рука Гарри выскальзывает из пальцев. Ее тело будто медленно проехалось сквозь накаленное плотное пространство и ударилось о щербатый каменный пол, затопив сознание болью; осколок чиркнул по щеке, как плеть. В ушах зазвенело, мир съежился до точки и взорвался какофонией звуков и чувств. Грейнджер дернулась, болезненно задохнувшись. Лишь попытавшись подняться, она поняла, что ее завалило камнями, а еще где-то в ногах у нее лежал Гарри, которого нужно непременно вытащить, вот только он оказался куда быстрее и суетливо выдернул подругу из оков, от страха не понимающий, что может причинить Гермионе боль. — Жива!.. — Перси! — отчаянный вопль Рона заставил Гермиону и Гарри кинуться вслед за ним в гущу каменных обломков, под которым скрылись три рыжие макушки. Три рыжие макушки. Три знакомые макушки. Перси и?.. Гермиона еще не видела, но уже знала, чувствовала, что он там, у разрушенной стены, как раз в том месте, на который пришелся основной удар. Не ощущая резь в разодранных в кровь ладонях, не различая больше ни голоса Гарри, ни крика Рона, Грейнджер вонзилась коленями в камни, беспорядочно отбрасывая их в стороны. Над головой пронеслась Авада, но какое ей до этого дело? Не смея дышать, не теряя веры ни на секунду, Грейнджер вгрызалась изломанными ногтями в осколки, стараясь как можно быстрее отвоевать у каменных громад еще теплые, конечно, теплые и живые тела трех Уизли. — Перси, ты как? — Давай, вот сюда. Видишь кусок мантии? — Быстрее, быстрее! — Это Джордж? Гермиона не оборачивалась, не спрашивала. Она знала, что под ее ладонями — Фред. Ему нужен воздух, ему очень нужен воздух, у нее нет времени спрашивать, как дела с остальными, ей надо спасать. — Ну давай же, Джордж! Дыши, дыши! Она еще ничего не осознавала, но глаза уже застилали слезы и глупо скользили по щекам, куда раньше самой девушки понимая, что случилось что-то непоправимое. Вот рука, она слабая, безвольная, но горячая, как воск. Вот плечо, грудь. Вот серое, как луна, лицо. Глаза закрыты, и Гермиона невольно стонет, бережно приподнимая запыленную рыжую голову, липкую от чернеющей крови. — Фред? Его ресницы дрогнули, веки приоткрылись, и Гермиона, подавив вскрик, нагнулась над Уизли, второй рукой стараясь сдвинуть оставшиеся камни, отчаянно понимая, что слабеет, глядя в замутненные голубые глаза, чужие от боли. Нет. Фред не изменится. Это просто обман зрения. — Тебе надо выбираться, слышишь? — она, аккуратно опустив голову, кинулась высвобождать ноги, загнутые под неестественным углом. Где-то рядом раздался полный ярости и горя вопль «Руквуд!», и Гермиона почувствовала, как ее тянут за плечи вверх. — Его надо эвакуировать, слышите?! — зачастила Гермиона, кидаясь от одного камня к другому, не поднимая на Гарри глаз, не желая слушать, что он там скажет, ведь рядом с ней Фред, и ему нужна помощь. Какие тут могут быть промедления, какие разговоры?! Фреду надо убраться от этой стены, здесь слишком опасно. Нельзя ждать и минуты. — Джордж мертв, — бесцветный шепот Гарри резанул слух, но решительности девушки не умалил. — Потом, — Гермиона и сама бы ужаснулась, какой холодный, почти жестокий у нее голос, хотя сердце сжало от ужаса и неверия; но сейчас она должна помочь живому, помочь Фреду, пока это возможно. Без «пока». Грейнджер с поразительной трезвостью наколдовала носилки и левитировала Фреда на них, резко вскочила на израненные ноги и, не оборачиваясь, побежала по коридору, прикрывая носилки телом и руками в той стороне, где была голова Фреда. Это ведь он учил ее никогда не терять бдительности… — Я найду тебя, Гарри!.. *** Гермиона разломила кусочек печенья со вкусом топленого молока, неизменно напоминающее ей детство, летние каникулы и сон до обеда, которым она баловалась не часто, и опустила лакомство в рот. Прошли годы, а она так и не полюбила в полной мере волшебные сласти со специфическими вкусами, предпочитая нечто, что говорится, приятное и без сюрпризов. По крайней мере, у маггловских сладостей не было ни привкуса ушной серы и соплей, ни побочных эффектов в виде отросших бровей, ни шустрых ног, чтобы улизнуть. А когда с тобой в одном доме живет производитель шутливых завтраков для всякого хулиганья, нормальная пища, посуда, одежда, мебель и книги ценятся в три раза больше. — Продажи в Хогсмиде растут, — Фред деловито перетасовал какие-то документы, в которые Гермиона предпочитала не соваться, дабы не нарушать душевного покоя; впрочем, такая тактика зачастую касалась не только документов. — А ведь успех этого местечка был предсказан еще задолго до открытия. Намек на то, что они мечтали об этом когда-то с Джорджем. Прошло столько лет, а Гермиона все еще не могла добиться естественного расслабленного тона, когда речь шла о близнеце, поэтому всегда старалась говорить чуть вдумчивее, чем обычно. — Рон прекрасно справляется со своими обязанностями, — осторожно вставила Гермиона, опуская глаза в чашку с чаем, на дне которой собралась стайка крошек от печенья. — Это да, — напряженно заметил Фред, — но не так хорошо, как… «Как Джордж», — мысленно вставила девушка, откладывая чашку на стол. Она всегда верила, что Фред не изменится. Вот даже если мир перевернется, Хогвартс-экспресс станет ездить не по рельсам, а по небу, и министром магии назначат домового эльфа, Фред останется Фредом. Никуда не исчезнет его шутливый тон, его жажда розыгрышей, фонтан идей для новых изобретений, его привычка вносить сумятицу во все, что его окружает. Однако со смертью Джорджа что-то все равно безвозвратно сломалось в его извечно жизнерадостном характере, ведь рядом не было надежной опоры, соратника и воплотителя гениальных задумок. Есть то, что нельзя восполнить или заменить, с этим просто приходится жить, и всё. И Фред жил. Как умел, как мог. Гермиону это ранило. Ей иногда казалось, что, если бы Джордж выжил, близнецы бы до сих пор снимали квартирку в Косом переулке, и, возможно, Гермионы в жизни Фреда Уизли было бы гораздо меньше, чем сейчас; и хотя девушка старательно отбрасывала эти мысли, она не могла не признать, что Фред изменился. Он счастлив настолько, насколько может быть счастлив человек, у которого есть любимая жена, сын, родные, работа, дом и вполне благополучные перспективы. Но все это все равно будет омрачено печатью потери, которую Гермиона никогда не сможет постичь, но которую всегда будет воспринимать как собственную. — Я думаю, ты несправедлив к Рону, он любит ваше с Джорджем детище как свое, — мягко заметила Гермиона, желая изгнать печаль из прекрасного майского утра, окрасившего кухню их дома медовыми солнечными тонами. Она уже хотела добавить нечто философски-ободряющее, наверное, по привычке несколько напыщенное, как осеклась на полуслове: Фред, который, кажется, еще несколько минут назад был поглощен своей документацией, пытливо смотрел на нее с нескрываемым любопытством. — Что? — почти испуганно спросила Гермиона, напрочь забывая все, что хотела высказать, как, подпрыгнув на стуле, вскочила и ринулась к зеркалу: ее лицо вместо привычных бледных веснушек, появляющихся в солнечную пору, было сплошь усыпано крошечными рыжими звездочками и сердечками; от такого вида заместитель министра Уизли обомлела, таращась на свое отражение во все глаза. — Ничего себе, работает, — нахально подмигнул ей Фред, мелькнув в отражении, и тут же, как школьный хулиган, рванул вверх по лестнице. — Ну я тебе!.. — прорычала Гермиона, пускаясь вдогонку. Надо же, в этом доме даже печенью доверять нельзя!..