Поэзия

      У Лилии было много поклонников, но Яков оказался настойчивей всех: его, казалось, ничего не могло остановить или отпугнуть — ни тяжёлый характер Барановской, ни её высокомерие, ни любовь к балету, который для неё, пожалуй, всегда будет дороже кого бы то ни было. Фельцман настойчиво продолжал ухаживать за ней, несмотря на все отказы и выходки.       Лилия лишь усмехалась: как же, спортсмен. Они упрямство качают наряду с мышцами.       Когда Яков, не забыв для храбрости выпить, в очередной раз подошёл к ней с просьбой пойти с ним на свидание, она, раздражённая его поведением, грубо отказала. Тогда он, тяжело вздохнув и смотря, как возлюбленная уходит прочь от него, стуча каблуками, печально произнёс:       Надо мною,       кроме твоего взгляда,       не властно лезвие ни одного ножа.       Лилию словно стрелой пронзили. Она остановилась, повернулась к Якову и сказала холодно, но честно:       — Я не люблю Маяковского.       — Откуда тогда знаешь, что это — его стих? — с подозрением, смешанным с лукавством, спросил Яков.       — Любой образованный человек знает, — бросила Лилия и отвернулась, готовая уйти.       Только вот ноги не слушались. Она молча стояла, пока душа бунтовала.       Лилия не любила Маяковского. Но всегда мечтала, чтобы кто-нибудь ей процитировал «Лиличку». Знала стихотворение наизусть, чтобы в нужный момент узнать его. Чтобы мечтать перед сном было легче.       Правда, она хотела услышать другие строчки. Не эти. Не в такой атмосфере, не в таком месте, не от Фельцмана с хмельным дыханием. Однако пока ни один мужчина не прочёл ей Маяковского. Не прочёл ничего, раз уж на то пошло.       Она не верила, что её странная грёза воплотится в жизнь — мужчины намёков не понимают, и чтобы добиться от них чего-то нужно проорать им это прямо в уши. Фельцман, этот некрасивый, амбициозный, любящий выпить Фельцман, старше её почти на десять лет, выучил стихотворение сам, без намёков и криков. Лилия никому не говорила про свою мечту, узнать от кого-то он этого не мог. И склонная к романтике душа Лилии пыталась убедить холодный разум: он выучил, чтобы шептать эти строки, когда её нет, и представлять — она рядом. Чтобы частица Лилички была вместе с ним. Чтобы в нужный момент прочесть строки любимой девушке.       — Ладно, Яков, чего ты хочешь? — снисходительно спросила она и повернувшись к нему.       — Всего лишь проводить тебя до дома.       Она разрешает. А в дальнейшем — не жалеет.

***

      Они не курили, нет. Просто выпускали дым изо рта и полулежали на старом диване в квартире Якова. Лилия склонила голову на плечо жениху, и вместе они смотрели в окно, на огни столицы. Он, выпустив пару колец из дыма, сказал:       Дым табачный воздух выел.       Комната —       глава в крученыховском аде.       — Кстати, надо проветрить, — сказала Лилия, только сейчас заметив кумар в комнате. — Иначе всё пропахнет дымом.       Яков крепче прижал её к себе, не давая встать, и стряхнул пепел в банку от шпрот, заменяющую пепельницу.       — Лучше потом сходим погулять, — ответил он. — На свежем воздухе не так быстро пьянеешь.       — Яша, не спаивай меня, — тихо засмеялась Лилия и выпустила дым из лёгких. Последний раз затянулась — по-настоящему, втайне от Якова — и потушила самокрутку. — Моя мама говорит, что ты плохо на меня влияешь.       — Она всегда так говорила, — пожал он плечами. — Ну, а сейчас мы проветрим комнату, проветрим себя и бутылку красного полусладкого, которая целый день томится в шкафу.

***

      Давно за полночь, в центре города, в плохо освещённом сквере он обнял её — разомлевшую, красивую, до боли любимую, поцеловал мягко в лоб и сказал:       Если б так поэта измучила,       он       любимую на деньги б и славу выменял,       а мне       ни один не радостен звон,       кроме звона твоего любимого имени.       — Сейчас бы Есенина… — сонно пробормотала она, уткнувшись ему в плечо, и засмеялась.       Яков, прокашлявшись, медленно, словно слова плохо помнил, прочёл:       Вы говорили:       Нам пора расстаться,       Что вас измучила       Моя шальная жизнь,       Что вам пора за дело приниматься,       А мой удел —       Катиться дальше, вниз…       Лилия отчего-то засмеялась, у неё подкосились ноги, он от этого залилась только громче. Яков держал её крепко, она расслабилась, потому что верила — он не позволит ей упасть.       — Мама всё-таки права, ты плохо на меня влияешь, — сказала Лилия, повиснув у Якова на руке.       — У нас слишком много обязанностей, нам нужно иногда расслабляться, — пожал плечами он. — Сейчас молодость закончится, а потом не до вина будет.       — Действительно, — ответила она и накрыла губы возлюбленного поцелуем.

***

      Яков знал, чем грозят ему отношения с Лилией, он успел познакомиться с её сложным характером. Однако спортивное воспитание научило его идти до конца, не сдавать позиций — и он не уходил, даже когда хотелось, даже когда она сама прогоняла вон. Чувства к ней оказались сильнее временных обид.       Когда она злилась, он подходил к ней сзади, обнимал, не обращая внимания на её сопротивления, и мягко говорил:       Вспомни —       за этим окном       впервые       руки твои, исступленный, гладил.       Сегодня сидишь вот,       сердце в железе.       Она, злясь уже на себя, а не на него, почему-то успокаивалась. Почему-то прощала все его ошибки. Но прощала долго, молчаливо и угнетающе.       Яков же, ожидая затишья после бури, для разнообразия читал ей Ахматову и включал пластинку с песнями Эдит Пиаф.       Лилия не находила места себе от злости — он слишком хорошо её знал. И даже если ей порой нестерпимо хотелось уйти от него, она с ужасом ловила себя на мысли — не сможет. Она скидывала всё на влюблённость, на первые по-настоящему яркие отношения и чувства, но отрицать не могла — он словно стал её частью. Или она — его.       Единственное, что вставало между ними — балет и фигурное катание. Общая занятость и ревность к профессии. И оба ненавидели разговаривать на эти темы, потому что они становились главной причиной большинства ссор.

***

      У алтаря, когда она стояла в белом платье, а он — в чёрном костюме, им сказали: можете поцеловать друг друга. Лилия медленно, робко потянулась к нему, словно поцелуй был первый. Яков тихо шепнул ей в самые губы:       Кроме любви твоей,       мне       нету солнца.       Она сжала его ладони, едва сдерживая дурацкие слёзы.       И особенно остро только тогда поняла, что не зря позволила Якову проводить однажды её до дома.

***

      Семейная жизнь круто изменила обоих: спокойнее стали, тише, вина и самокруток стало меньше в разы. Ответственность за свои поступки и за поступки супруга золотым ободком сжала безымянный палец, напоминая им, что теперь всё иначе.       Порой Лилия, когда Яков в очередной раз уезжал в другой город на соревнования, клала ему записки в карманы. Фельцман всегда с трепетом и любопытством обыскивал одежду, надеясь найти что-нибудь от жены.       Мы до того отравлены друг другом,       Что можно и погибнуть невзначай.       Прочитал он в последней её записке.       В записке, которую сохранил до сих пор, и спрятал в одном из старых альбомов.

***

      У неё — гастроли, у него — соревнования.       Ей нужно было оставаться в Москве, ему — отправиться в Питер. Либо Яков пожертвует карьерой, либо Лилия. Кто-то обретёт славу, кто-то остаётся в тени. Один ждал уступки от другого, но спорт и балет научили обоих всегда стоять на своём, не прогибаться, быть первыми.       Ссора была слишком тихой, без истерик и скандалов. Но каждое слово — под кожу иглой, каждое красноречивое молчание — тугой болью в груди.       У них не было детей, своим расставанием они только друг другу сердце и душу в клочья разорвут.       У них было время передумать до утра.       Она не хотела провожать его до вокзала. Он — не хотел её будить и прощаться. Оставил только записку на зеркале:       Дай в последнем крике выреветь       горечь обиженных жалоб.       Если быка трудом уморят —       он уйдет,       разляжется в холодных водах.       Кроме любви твоей,       мне       нету моря,       а у любви твоей и плачем не вымолишь отдых.       Лилия концентрировалась на дыхании, прижимала язык к нёбу, сжимала кулаки — вспоминала всё, что помогало сдержать слёзы. Она стиснула в руках лист, бросила его в угол. Из последних сил закусила губу, грузно села на тумбу и разразилась рыданиями.       Никогда она так сильно не жалела, что разрешила этому некрасивому, амбициозному, любящему выпить Фельцману, старше её почти на десять лет, проводить её до дома.

***

      Когда Яков понимает, что Юрию нужен человек, который сможет поставить ему пластику, то крепко задумывается. Он знает этого человека и также знает, что этот человек уже очень давно не следит за событиями в фигурном катании, многое придётся объяснять. Но выбора у него нет.       Он набирает номер Лилии несколько раз; несколько раз скидывает, не дожидаясь гудков. Вспоминает — нужно страх перебороть не ради себя, ради Юры. Гордость топтать — в очередной раз — не для себя, для Плисецкого. Снова набирает. И сердце падает куда-то вниз, стоит услышать её голос.       Лилия, узнав Фельцмана, предупреждает, что бросит трубку. Яков думает: если бы не хотела его слышать, давно бы уж бросила. Тут же ловит себя на мысли: она просто не хочет, чтобы он приезжал к ней домой. Ведь знает — он может. Яков вздыхает и ясно, чётко излагает свою просьбу, словно они едва знакомые люди, и лишь его слабо дрожащий голос выдаёт, что она для него до сих пор что-то значит.       Или значила.       Лилия, как он и ожидал, отказывается. Тысячу раз нет. Тысяча одна, две, три…       — Яков, я не собираюсь тратить время на тебя и твоего мальчишку, — сухо говорит она. — Оставь меня в покое.       Он, с камнем на сердце, хватается за последнюю соломинку:       Слов моих сухие листья ли       заставят остановиться,       жадно дыша?       Гудки в трубке.       Яков перезванивает.       — Что? — злобно, сквозь сжатые зубы процеживает она.       — Забудь, что я его тренер. Он не справится без тебя. У Юры есть потенциал, сделай это ради него. Ради страны, в конце концов.       Тишина.       — Я подумаю.       Гудки.       Яков дрожащей рукой кладёт трубку.

***

      Он видит — она боится сближаться с Плисецким. Но мальчишка тянется к ней, и сердце её оттаивает. Медленно, постепенно, недоверчиво.       Они живут втроём, как полноценная семья. Которой у них никогда не было.       Лилия до сих пор жалеет, что позволила Якову проводить её до дома; Яков до сих пор жалеет, что уехал от неё в Питер.       Когда на банкете в честь победы Плисецкого Фельцман замечает бывшую супругу, крадущуюся в коридор, что-то заставляет его пойти за ней следом.       — Молча уходишь? — спрашивает Яков, видя Лилию, запахивающуюся в пальто.       Она оборачивается.       — Не хочу привлекать к себе внимание и слушать, как это обычно бывает: «зачем ты уходишь так рано, останься», — фыркает она. Затем тише добавляет: — До встречи, Яков.       Он знает, что не сможет убедить её остаться, поэтому, медленно к ней подходя, говорит:       Дай хоть       последней нежностью выстелить       твой уходящий шаг.       Она замирает на месте. Поджимает губы.       Яков подходит к ней. Дрожащими руками, словно в первый раз, обнимает. Лилия не сопротивляется. Лилия, словно на первом свидании, утыкается носом ему в плечо.       — Проводишь меня? — тихо спрашивает она.       — Конечно, — улыбается Яков.       Он никогда не жалел, что так настойчиво добивался её внимания. Она жалеет, что не отправилась за ним в Питер.