Часть 1
31 марта 2019 г., 23:52
У Чонгука есть любимые псы-доберманы, которые всегда с особой благодарностью принимают человечину, чем хозяин их не редко балует; псы верные и послушные. Юнги тоже верен Чонгуку, и если ситуация потребует — сорвется и разорвет глотки за своего господина. Мин готов также как и доберманы ластиться у ног Чона, потому что он тоже послушный и покладистый.
Чонгук сканирует парочку мертвых тел в своем подвале с удовлетворенной улыбкой, вдыхает металлический запах и искоса глядит на громоздкого мужчину, облокотившегося к стене с не читаемым выражением лица.
— Приведите Юнги, — брюнет приказывает, скрещивая руки на груди и проходясь среди пыточных инструментов и механизмов. — От меня разит чужой кровью, ему понравится.
Это уже вошло в привычку — показывать Юнги, который будет смотреть с какой-то маниакальной улыбкой и гордостью, свои творения. Мину нравится образ смерти, ему убийства крышу сносят, ему нравится видеть, как возлюбленный забирает чужие жизни с последним выдохом умершего, нравятся руки его господина, перепачканные кровью.
Юнги дикий, точно ненормальный, а Чонгук его сумасшествие подпитывает, сам им питается, душит своей зависимостью от него, делит их любовь и безумие на двоих, потому что иначе — никак. Потому что-либо ни один из них, либо оба.
В мрачную комнату с двумя только лампочками на потолке — третья перегорела — изящно проскальзывает хрупкая фигура, облаченная в халат, смутно напоминающий японское кимоно, и Чонгук скалится, подзывая к себе насвистывающего какую-то привязчивую мелодию, услышанную по радио, худощавого парня. Тот, покачивая бедрами, огибает помещение и падает в объятия Чона, хватая его за широкие плечи и укладывая голову на крепкую мужскую грудь.
— Как тебе, любовь моя? — Чонгук слегка разворачивает их, чтобы показать кровавую картину, сотворенную его собственными руками.
— Вдохновляет, — нараспев отвечает Юнги, оглаживая холодными руками чужие скулы, щеки.
Чтобы находиться к Чонгуку настолько близко, насколько это делает Мин, необходимо иметь черные крылья посланника ада.
Юнги перед очередным убийством во имя своего любимого, держа ледяное, как его собственный взгляд, лезвие ножа у чужой шеи, говорит: «И где ваш Бог, когда вы стадами ложитесь под землю и гниете там? Мой бог — мой господин, и мне повезло, ведь я стою ногами на этой самой земле, неблагодарные вы твари.»
Чонгук любит вид черного, как мысли в его голове, кружева на бледной, почти прозрачной коже своего дьявольского возлюбленного. Он любит выбивать скулящие и просящие стоны из своей личной шлюхи, раскладывая его на багровых, как цветочные бутоны засосов на податливом теле, простынях. Он любит сходить с ума всю ночь напролет, от жаркого и открытого в своих желаниях Юнги крышу рвет. Чонгук берет его, как животное — грубо, грязно, откровенно, как они оба привыкли.
Он упивается этими подрагивающими ресницами, приоткрытыми в очередном вздохе розовыми губами и просящим большего взглядом.
Юнги откидывается на мягкие подушки, раскинутые у изголовья огромной кровати, когда Чонгук нависает над ним, входя размеренно и глубоко, так, что Мин тянет свою руку к красному от поцелуев рту и кусает ребро ладони, прикрывая глаза. Чон дышит сбито над Юнги, наклоняется ближе, вдыхая запах чернильных мягких волос.
— Кусай лучше меня, — рычит в ухо, и тут же чувствует острые зубы на своем плече.
Когда Мин отстраняется, то дико улыбается ему кровавым ртом, а кожа на плече жжется, но это только будоражит кровь в венах мужчины, и толчки становятся размашистыми, грубыми, а громкие стоны сорванными и молящими, пощады или продолжения расправы — наверняка сказать трудно.
Чонгук хватает его за шею и приподнимает, впиваясь в желанные уста поцелуем, чувствуя на языке вкус собственной крови, и ему отчего-то думается, что они катятся прямиком в Ад, потому что ему всегда кажется, что Юнги — что-то запретное и недосягаемое, но вот он — извивается под ним и стонет от его прикосновений. Поцелуй соленый, жадный и пламенный. Черноволосая бестия действует на разум мужчины пьянеще, как крепкий Hennesy, и все вокруг мутно сразу, только четкий образ любимого в своей постели перед глазами.
— Умрешь ради меня? — Юнги хриплым голосом спрашивает, кончиками пальцев постукивая по чужой грудной клетке, прекращая влажным языком зализывать им же оставленную ранку на плече своего господина.
Глаза в глаза — будто оголенный электрический провод пускает ток по всему телу. Они оба дуреют друг рядом с другом.
— Ты и есть моя смерть.
∽
Юнги не ребенок, но поиграть любит. Он из-под длинных черных ресниц лукаво смотрит на могущественную фигуру мужчины перед ним, которого он насквозь видит. У Юнги глаза-рентгены, и, кажется, Чонгук уже получил свою дозу облучения, потому что он хочет сгибаться от боли, оседая на пол, ловя пронзительный взгляд темно-карих лисьих глаз. — Проголодался, наверное? Чем хочешь поужинать? — Чонгук передает меню в маленькие по сравнению с его ладони. Юнги взгляд не уводит. — Тобой, — он дерзко ухмыляется. — Хочу тебя на завтрак, обед и ужин. Всего тебя — твои тело, душу и черное сердце. Чонгук хмыкает, складывая руки в замок и ставя на них свой подбородок. — Сердце с телом давным-давно в твоей власти. А душу, видать, продал Дьяволу, чтобы вот так вот иметь тебя рядом с собой, — он без запинки произносит, словно это чистая правда. Да, так и есть. — Жалеешь? — Ничуть. Какому Дьяволу он мог продать свою душу, если адское создание сидит прямо перед ним с расправленными плечами и прямой осанкой, зазывающе смотрит в глаза, щурится, проводя лодыжкой по голени Чонгука под столом, распаляя его внутреннего зверя, который ни секунды не дремлет, когда по близости Мин Юнги. В зале с низко висящими громадными дорогостоящими люстрами раздается выстрел и звук битого стекла. Тело скрипача падает на кафельный белоснежный пол с глухим стуком, пропитываясь собственной кровью, что растекается под ним. Музыка прекращается, и звучат испуганные «охи» и «ахи». — Мне не нравится эта симфония, — Юнги бережно возвращает чонгуков револьвер обратно на гладкую поверхность стола и наигранно дует губы. Чонгук горделиво усмехается, накрывая его руку своей, крепко сжимает и смотрит с нескрываемым восхищением.∽
Юнги жмется к теплому телу и ерзает на подкаченных бедрах, с безумной улыбкой наблюдая, как жмурится и, стиснув зубы, по-животному ревет мужчина, которому раз за разом отрубают по пальцу за «неверные» ответы на вопросы его возлюбленного. Он с наслаждением наблюдает за жестокой сценой — так, будто это представление в театре. Вполне похоже: Чонгук есть кукловод, который управляет своими марионетками, что пытают какого-то неверного господину идиота. Чонгук в роли Всевышнего, и у него неплохо получается. — Думаю, нужно напомнить нашему гостю о том, что, когда нам будет нечего ему отрубать, мы можем приняться за его чудесную семью, — черные, как смоль, глаза Чона недобро блеснули, когда он показал свой звериный оскал. Юнги, играющий со складным ножом, на котором выгравировано «моей одержимости», подаренным Чоном, готов верещать от настигающего его веселья, потому что теряющий терпение Чонгук — его слабость. Хочется открыть бутылку шампанского. — Мой господин, я видел его дочь на днях, — Мин подает голос, перенимая абсолютно полное внимание Чонгука на себя и лове его горящий взгляд. — Красавица, твоим остолопам понравится. Слышны мольба, слезные просьбы глупого мужчины без пары конечностей оставить его семью в покое, какие-то обещания, которые проходят мимо каждого из двоих. Они слышат только биение сердец друг друга и сбитое дыхание, когда сливаются в терпком и истомленном поцелуе, в котором бьются зубы, губы в кровь. — Отрубите ему голову, — Чонгук не сводит безумного взгляда с Юнги, что расплывается в ленивой и широкой улыбке. Мин хлопает в ладоши и смеется, громко вскрикивая «Голову с плеч!» в шутливой манере, и Чонгук гладит его по волосам, пропуская пряди сквозь пальцы.∽
Юнги верен Чонгуку достаточно для того, чтобы, когда он подсыпает яд в чонгуков фужер с алым вином, не забыть о своей порции тоже, наполняя оба сосуда из хрусталя их гибелью, ведь либо ни один из них, либо оба, иначе — никак. Мин Юнги определенно точно смерть Чон Чонгука.Необъяснимо, отчаянно, громко. Ты меня любишь? Дурацкий вопрос. Если уйдешь, у тебя будет ломка. Если останешься - передоз. То ли ангелы нас сводили. То ли бесы сводили с ума. Но меня к тебе - приговорили. Моя воля, моя тюрьма.
