Третья сторона

      Сколько Эйтан себя помнил, всегда был словно не от мира сего. Он сам не знал, чего ему не жилось нормально. Вроде и семья была хорошая, и район благоприятный, и в школе всё способствовало тому, чтобы получился из него нормальный образцовый альфа. Но нет.       К концу начальной школы, очередной раз вызывая встревоженного папу в школу, учителя не таясь говорили, что есть в его сыне какая-то извилина, которая не даст жить спокойно. Шалости, которые списывались на детское баловство, в средней школе перестали быть таковыми. Дразнилки, битые стекла, сорванные уроки и бесконечные драки, из которых Эйтан всегда выходил победителем, сделали ему репутацию невменяемого бандита, которого опасалась вся школа.       Эйтана словно дротиком адреналина в детстве подстрелили, ну вот не сиделось ему на месте, и всё тут. Он порой сам поражался, откуда бралась такая бешеная энергия. В зале из груш труху выколачивал, железо тягал по пол центнера, а всё мало было. Иной раз по лбу могло прилететь незадачливому старшекласснику, который его нечаянно плечом задел. Родители каждый раз за голову хватались, когда Эйтан приходил весь изодранный и оборванный, зато он сам был довольный, как черт. В общем, детство у него было веселенькое.       Всё переменилось, когда он в старшую школу пошел. Ровно тридцать первого августа у его папы случился сердечный приступ. Пока отец смог прийти в себя, пока организовали похороны… Короче, первый семестр Эйтан пропустил, и дальше всё пошло под откос. Он стал злее. Добрый омега был теплым очагом в их семействе, именно он смог заложить в сына настоящие ценности, учил его сочувствовать и любить. Эйтану всё это не было чуждо, просто пока что не встречался тот, к кому можно было бы привязаться, а когда папа умер… обозлился не только сам Эйтан, но и его отец.       К тому моменту, когда Эйтан выпускался из школы с отцом он практически не виделся. Между ними установились взаимные прохладные отношения, ограничивающиеся стандартными отчетами о самочувствии и финансовой помощью. И то, только до тех пор, пока Эйтан не нашел подработку и не переехал в общагу при колледже, в который умудрился поступить на бюджет. Тогда они стали созваниваться ещё реже.       Эйтан не был глупым, учеба давалась ему так же, как и большинству. Его репутация бежала впереди, и на почти двухметрового альфу с татухами на руках поглядывали опасливо. Впрочем, Эйтану это не особо мешало. Он быстро скорефанился со старшекурсниками из баскетбольной команды, выяснил всё про преподавателей и их лазейки, и в принципе был доволен укладом своей новой жизни. Весело и однообразно пролетел первый курс, за ним жаркое лето, проведенное в боксерском зале и на чемпионатах по стритболу, и начался второй курс учебы.       Именно тогда, на втором курсе, в жизни Эйтана появился Вивьен. Его до тех пор омеги вообще как-то не интересовали, так, было пару раз, чисто ради интереса, но дальше двух-трёх встреч и совместной течки дело не шло, но вот на этого парня Эйтана заклинило знатно. Началось всё с того, что они жутко поцапались за место на парковке в первый учебный день. Богатенький первокурсник собирался припарковаться там, где всегда стоял мотоцикл Эйтана, и когда альфа бандитской наружности нависнул над ним, этот комочек сахарной ваты даже не испугался, и свои позиции не свернул. Мол, я первый приехал, и точка.       Наблюдавшие за ссорой тихо посмеивались, а кто-то опасливо предлагал позвать преподавателей, всерьез опасаясь, что Эйтан посмеет тронуть это чудо. Альфа даже сам офигел от такого напора, усмехнулся, вскинув руки в примирительном жесте, и отступил. — Тише-тише, принцесса, ты только не плачь, — усмехнулся он, рассматривая омегу с неприкрытым интересом. — Ещё чего! — фыркнул он. — Ради тебя, бандит, даже слезинки не пророню!       Белокурый мальчишка, с огромными голубыми глазами, в лазурной рубашечке и белых джинсах, был так умилителен в своей ярости, что Эйтан даже облизнулся. Пара дней слежки за новым знакомым, и Эйтан уже знал, что его зовут Вивьен, что родители у него действительно богатые, что слушает мальчик-умница только классику, и смотрит черно-белые фильмы, а ещё увлекается историей и языками. Потому он и поступил в этот колледж, мол здесь сильное лингвистическое отделение и много практики, а родители безоговорочно поддержали прихоть единственного ребенка.       Эйтан наблюдал за ним и тихо посмеивался, вот так ирония. Он быстро понял, что его склинило основательно, и даже поставил Вивьена в известность на этот счет. В ответ Эйтан получил лишь брезгливо наморщенный носик, и краткое: «Понятно». Он на Эйтана смотрел, как на мусор, и тому, конечно, обидно, но делать нечего, он сам был виноват. Знал же, на что шел, наживая себе репутацию бандита и отморозка.       Однако, категоричный отказ ничуть не остудил его чувств, и альфа решился во что бы то ни стало, доказать объекту своего обожания, что он его достоин. Вивьену, конечно же, льстило внимание самого брутального альфы в колледже, однако от своих предпочтений он не отказывался, и только вежливо улыбался в ответ на ухаживания альфы.       Ух, Эйтан прямо-таки не на шутку с Вивьена заводился. Правду ведь говорят, что противоположности притягиваются. Так вот Эйтана к омеге тянуло прямо-таки магнитом, однако он понимал, что так просто сахарная принцесса его к себе не подпустит, поэтому действовал в строгих рамках, никогда их не переступая, и, казалось, Вивьена это даже удивляло и подогревало.       Как же Эйтан умудрялся погашать такое количество тестостерона, учитывая его природную гиперактивность? Очень просто. В нескольких кварталах от общежития было своеобразное заведеньице, с виду просто бар, но там всегда можно было легко познакомиться с милым омежкой, готовым на всё за определенную плату. Эйтан очень быстро прослыл у них там настоящей секс-машиной. Поначалу хозяин бара вообще принял его за гангстера или пахана какой-нибудь банды, поэтому чуть ли не в пояс кланялся. Эйтан поспешил его упокоить, так как подобная репутация была ему совсем ни к чему.       Так вот и началась его увлекательная двойная жизнь, днем он учился и подрабатывал, пытаясь добиться расположения Вивьена, а вечером заваливался в бар, и уводил на ночь какого-нибудь мальчика, с которым можно было бы и потрахаться всласть, и поболтать. Эйтан не стеснялся спрашивать у омег совета, и очень быстро его душещипательная история стала местной легендой. Одна очень добрая шлюха даже подсказала Эйтану, как устроить настоящий праздник для Вивьена на Рождество, и всё прошло настолько успешно, что в конце Вивьен до того растрогался, что даже поцеловал Эйтана в щеку.       Эйтан был счастлив, и выразил свою искреннюю благодарность той самой шлюхе в следующий же раз, когда заявился в бар. Омежку, кстати, звали Роял, и был он максимально далек от вкусовых предпочтений Эйтана, чем и привлек его внимание. Альфа хотел так, чтобы четко различать границы: Вивьен — его идеал, за который он борется, и с которым хочет провести всю жизнь, а то, за чем он приходит в бар — это просто снятие сексуального напряжения, поэтому он старался избежать любых сопоставлений. Роял подходил для этого как нельзя лучше: невысокий, темноволосый, с карими глазами и веснушками на желтовато-коричневатой коже. В целом, очень красивый, и до ужаса развратный, чему способствовал яркий макияж и непристойная одежда, но полная противоположность чистой, почти-что хрустальной красоте Вивьена.       Роял был омегой без комплексов, абсолютно на всё готовый. Как говорится: любой каприз за ваши деньги. Вел себя конечно, как шлюха, но… собственно, он ею и был. Мальчишка опытный, в меру наглый, отзывчивый, и, к тому же, классно стонет. Короче, Эйтан начал регулярно к нему наведываться, и после нескольких часов страстного секса, изливать душу о своей несчастной любви. — Ну, и что на этот раз? — привычно спрашивал его Роял, разваливаясь на взбитых простынях лав-отеля и закуривая дешевую сигарету. — У него скоро День Рожденья, — отвечал Эйтан, отмахиваясь от дыма, — ума не приложу, что можно подарить. — Какие нынче альфы пошли, всё им объяснять нужно, — наигранно закатывал глаза Роял. — А что можно подарить тому, у кого всё есть? — недоумевал Эйтан. — Ну, так подари ему что-нибудь крутое, по его интересам, — раздражался Роял, — деньги то у тебя есть, вот и иди. — Я похож на того, кто шарит в истории и французском? — А я?       Иногда разговоры заходили в тупик, но не смотря на стервозность Рояла и вспыльчивость Эйтана они никогда не ссорились. Смеялись, злились, и всё равно всё заканчивалось ещё одним сексом, и неизменно хорошим настроением под утро. Эйтан даже перестал обращать внимание на других мальчиков, если и шел в бар, то целенаправленно к Роялу. Как-то так и завертелось, Эйтан и сам не заметил, как уклад его жизни снова поменялся, и в него добавилась ещё и ночная жизнь, где был уже не просто секс, а приятное и интересное времяпрепровождение.       Поначалу Роял был только рад новому постоянному клиенту. Он Эйтана сперва слегка побаивался, мало ли, что могло оказаться на уме у огромного качка с татухой ягуара на плече. Но узнав альфу поближе, Роял едва ли не рассмеялся над собственными предубеждениями. Такого очаровательного бандита он ещё никогда не встречал! Эйтан не был красавцем, но был до чего обаятельным мерзавцем, что по нему явно плакал какой-нибудь гангстерский боевик. Одна хулиганская полуулыбочка с ямочкой на щетинистой щеке чего стоила! Да ещё и влюбленный до одури, готовый серенады петь с гитарой под балконом — просто портрет!       Роял не скрываясь подшучивал над альфой, искренне недоумевая, почему такой брутальный и сексуальный самец так зациклился на какой-то сахарной цаце. Потом начал искренне помогать советами, которые хоть немного, но топили лед между Эйтаном и Вивьеном. Благодарный альфа одаривал его в ответ своим вниманием, и Роял не мог отрицать, что секс с ним приносил просто потрясающее удовольствие. Эйтан был очень внимательным и щедрым любовником, Роял даже порой забывал, кому тут платят, и кто кого должен обслуживать. Кроме того, выносливости Эйтану тоже было не занимать, и именно Роял пустил шутку про то, что альфе в детстве вкололи шприц с адреналином в одно место.       Так прошло несколько месяцев, и Роял сам не заметил, как стал подгадывать дни на неделе, и время, когда обычно заглядывал Эйтан. Омега стал узнавать его запах, различать на слух шаги, и млеть от звука его голоса. Роял помнил тот странный вечер, когда Эйтан был почему-то особенно молчалив, и он испытывал от этого непонятное волнение, потому и начал болтать сам. Он не знал, как это произошло, но, как на духу, вывалил Эйтану всю свою неприглядную историю. И про свою несчастную любовь, и про то, как жестоко его обманули, как бросили в незнакомом городе, и про то, как он оказался на панели.       Роял до того расчувствовался, что даже заплакал, чем до ужаса напугал Эйтана. Альфа, до паники боявшийся омежьих слез, принялся, как мог, его утешать. Прижал к себе, погладил по волосам, как маленького, да вот только это Рояла не успокоило, а лишь сильнее растравило. — Ну, что ты, Роял, успокойся, маленький… — Не Роял я. Джоном меня звать. Роял — это так, для работы… — Джон, — по доброму усмехнулся Эйтан, наблюдая, как омега утирает слезы. Почему-то это показалось ему очень милым, — неожиданно. — Да, знаю. У моего папаши была не особо богатая фантазия. Ну, или ему просто было наплевать.       Учитывая то, что только что выпалил ему Джон в приступе истерики, Эйтан не знал точно, что нужно сказать. — Какая разница, — он покрепче прижал к себе дрожащее тело, — теперь это все в прошлом, и не имеет значения, верно? А что касается имени… Мне нравится. Честно! Тебе идет. Джонни…       Кто бы знал, что после этого разговора Джона заклинит даже похлеще, чем самого Эйтана клинило на Вивьене. Ещё пара встреч, и омега окончательно понял, что влюбился в Эйтана той самой, чистой и беззаветной любовью, на которую, как он думал, уже не был способен. Вероятно, влюбился он ещё раньше — ну как можно было не проникнуться к этому доброму и обаятельному верзиле? — но осознал свои чувства только сейчас, когда Эйтан стал звать его по имени, осыпая нежными поцелуями. Сердце у Джона стало едва ли не выпрыгивать из груди, а привычный секс вдруг стал смущать и сковывать. Как глупо было опытной шлюхе смущаться и робеть, раздеваясь перед постоянным клиентом, правда? Но Джон вдруг обнаружил в себе столько недостатков и несовершенств, что всерьез задумывался над тем, как его, такого урода, до сих пор терпела земля.       Он перестал курить и вульгарно одеваться, прикупил себе опрятную рубашку, подстригся, и перестал краситься, но в душе всё равно понимал, насколько же жалкими выглядели эти попытки подстроиться под недостижимый идеал любимого альфы. Джон заранее знал, что эта нелепая попытка сравниться с описанием некоего богоподобного Вивьена не приведет ни к чему хорошему. Такой внешний вид только позабавил его прочих клиентов, и на него стали покупаться всякие извращенцы.       Эйтан почти ничего не сказал на счет внезапного преображения, хотя, возможно, он и не заметил. Ну, мало ли, как там шлюха сегодня оделась, все равно скоро голым останется. Его мимолетное: «Ты что, подстригся?», заставило Джона проплакать весь следующий день, свернувшись калачиком на своей кровати в общей комнате, которую снимал вскладчину с несколькими другими шлюхами из бара. Конечно, что так, что этак, ему никогда не затмить в сознании Эйтана этого проклятого Вивьена. Джон ненавидел этого омегу всей душой, хоть и никогда его даже не видел. У этого засранца было всё, о чем только мог мечтать он сам. И дело было не в деньгах или внешности… у этого Вивьена был Эйтан. У этого недотроги, который вытирал ноги о сердце замечательно преданного альфы, была его любовь. Джон задыхался от ненависти и жгучей зависти, тихо выл от жалости к себе.       Эйтан доверял ему, рассказывал о себе всё, а Джон впитывал в себя каждую крупицу полученной информации о любимом, каждый раз поражаясь всё сильнее тому, как вообще можно не любить такого альфу?! Очаровательный хулиган, сильный и сексуальный, заботливый и ласковый, честный, преданный, и даже немного наивный. Эйтан мог быть настоящей опорой и поддержкой. Он казался Джону просто совершенным альфой, который способен послушать, когда это нужно (как было в ту ночь, когда Джона прорвало на откровения), и приласкать, когда тяжело (как однажды, когда у Джона было очень много клиентов, а Эйтан заявился неожиданно, не в тот день, когда приходил обычно. Но тогда Джон не захотел его отпускать, готовый на что угодно, лишь бы не терять эту возможность побыть рядом. Когда Эйтан узнал, как сильно он измотан, не стал его брать, и не сморщился брезгливо, не ушел, хлопнув дверью, а лег рядом, обнял, прижал к себе, и прошептал на ухо: «ты поспи, а я побубню, как обычно»), а когда потребуется, и морду расквасить в мясо не долго думая (как было с тремя подонками, которые докопались до Джона в нерабочее время, благо Эйтан оказался рядом. Джону это показалось не иначе, как провидением).       Днем, когда он отсыпался после работы, ему снились теплые сны, в которых он был «нормальным» омегой: чистым и невинным — таким, как этот проклятый Вивьен — и в этих снах он нравился Эйтану, альфа улыбался и мягко целовал в висок, собственнически приобнимая за плечи, и от этого становилось так приятно, что мурашки пробегали по всему телу. В таких грезах Джон принадлежал только Эйтану, и альфа позволял ему любить себя; Джон был робок и нежен в проявлении своих искрящихся чувств.       Джон пропал. Он полюбил Эйтана всем сердцем, так искренне, отчаянно и невинно, как совершенно не полагалось бывалой шлюхе, и совершенно не знал, что с этим делать.       Продолжать слушать о ненавистной богатенькой сучке, в которую без памяти был влюблен Эйтан, было просто невыносимо. Спустя целый год подробных рассказов, Джон уже точно знал, что там был за фрукт, и искренне считал, что этот напыщенный клочок сахарной ваты не стоил даже крупицы тех чувств и переживаний, которые вкладывал в него Эйтан.       Не то чтобы Джон считал достойным себя. Совсем напротив, он постоянно одергивал свои грезы, возвращаясь с небес на землю и напоминая себе, кто он. Джон продолжал работать в баре, продолжал спать со всеми, кто платил, соглашался на групповухи и на жесткий секс, но ничто не могло выбить или задушить в нем это робкое светлое чувство.       Мечты о нормальной жизни только сильнее растравляли душу. Джон считал дни, в ожидании, когда Эйтан снова навестит его, чуть ли не бросался в объятия альфы при встрече, и нервничал… нервничал, потому что сердце стучало так, будто собиралось вырваться из груди. И когда Эйтан, со своей божественной хулиганской усмешкой на губах, спрашивал: «В чем дело?», Джон не раздумывая шептал: «Я соскучился». Эйтан смеялся в ответ, и от этого всё внутри Джона вибрировало от удовольствия. Альфа не принимал его слова всерьез, но это было неважно. Эйтан забирал его в отель, где Джон умирал от каждого его прикосновения, совершенно забывая о том, что это ему полагалось доставлять удовольствие клиенту. Джон ждал душевных разговоров едва ли не больше, чем самого секса (иногда грубого и страстного, а иногда нежного и ласкового). Он уютно зарывался в кольцо сильных рук, утыкался носом в горячую, влажную от пота шею, робко слизывал солоноватую капельку, и тихо спрашивал: «Что тебя тревожит?». И Эйтан начинал говорить, практически убаюкивая Джона своим глубоким бархатным голосом.       По утру всю идиллию портили банкноты, которые Эйтан оставлял Джону. Омега даже не брал их в руки до тех пор, пока они не прощались с Эйтаном в дверях лав-отеля, где всегда останавливались. Когда Джон оставался один, он долго смотрел на деньги, лежавшие на столе, и мучительно убеждал себя, что те не пахнут и ничего не значат. Он уже давно был с Эйтаном не ради денег. Он бы вообще с удовольствием сказал ему, что больше не возьмет ни цента, и был готов умолять на коленях, если потребуется, побыть с ним просто так хоть немного. Но Джон боялся. Боялся даже намекнуть Эйтану, что не хочет брать с него деньги. Он не знал, как на это отреагируют альфа. Не исключено, что Эйтан даже не видел в нем потенциального партнера для отношений, омегу, которого можно сводить на свидание, позвать замуж и позволить родить детишек… Он выбрал Джона только потому, что тот был для него удобен, и если это удобство исчезнет, вместе с ним может исчезнуть и желание Эйтана проводить с ним время. Так рисковать Джон не мог. Он лелеял каждую их встречу, принимая Эйтана в любом настроении, никогда не оглядываясь на свое собственно состояние, и продолжал любить молча, сильно и беззаветно, позволяя себе наслаждаться отрывочными моментами счастья.       В их очередной раз всё было особенно нежно и чувственно. Джон счастливо хихикал, задыхаясь от щемящей нежности, когда Эйтан мягко ласкал его руками, и так же чувственно целовал в губы. Джон сходил с ума в такие моменты, ему хотелось слиться с Эйтаном воедино, хотелось быть для него единственным и самым лучшим. Он воображал, что не существует мира за пределами спальни, что они с Эйтаном страстные влюбленные, которые наслаждаются друг другом и утопают во взаимных чувствах.       Джон очень сильно старался сделать Эйтану приятно. Альфа кончил несколько раз: когда Джон очень старательно ублажил его ртом, а потом ещё дважды, пока они занимались любовью — так Джон называл про себя каждую ночь с Эйтаном.       Джон парил на волнах блаженства, полностью обессиленный, привычно прижимаясь к горячей груди альфы, и вдыхая любимый тяжелый аромат, мечтая пропитаться им насквозь. Эйтан несколько минут молча перебирал волосы Джона, силясь отдышаться после трехчасового секса.       Разомлевший от пережитого удовольствия, и осчастливленный столь незамысловатой лаской, омега уже практически засыпал, когда вдруг услышал тихий голос альфы: — Мне будет этого не хватать.       Джон не сразу понял, что тот имел в виду, разморенный оргазмом, сонный и счастливый, он приподнял голову, с глупой улыбкой промычал: — М?       Эйтан смотрел на него серьезно и спокойно. Легкая грусть и непоколебимость в его взгляде, заставили Джона внутренне сжаться и похолодеть. Он быстро сел, испуганно моргнув. Приятная нега исчезла без следа, и он оцепенел, предчувствуя, что ничего хорошего для него уже не будет. — Что ты имеешь в виду? — спросил он в замешательстве, хотя где-то на подсознании уже догадывался, о чем Эйтан собирался ему сообщить.       Господи, он сегодня с самого начала был сам не свой, радостный и шутливый, весь аж светился от счастья. И в постели был таким ласковым и нежным, словно хотел оставить самые приятные воспоминания, словно прощался… — Мы с Вивьеном начали встречаться, — сказал Эйтан, сев на постели.       Сильные мышцы пресса сократились, черный татуированный ягуар на мускулистом плече казался ещё рельефнее из-за влажной кожи, темные волосы Эйтана взъерошились, и вообще… он выглядел, как Бог! Только вот на этот раз, Джон при всем желании не смог на это отвлечься. Слова Эйтана прогремели для него, как приговор.       «Только не это», пронеслось в его голове, и едва не сорвалось с языка, зато отразилось на лице. Губы предательски дрогнули, а меж бровей залегла морщинка. «Лишь бы не разрыдаться теперь», думал Джон. — Ну и что? — попытался усмехнуться он, но вышло просто жалко. — Как это «ну и что»? — вздохнул Эйтан, неловко потирая шею. — Я так не могу, Джон, ты же меня знаешь.       О, Джон знал. Ему казалось, что он знал этого альфу лучше, чем кто-либо другой на этом свете. Но Джон забыл о самом главном. У Эйтана была жизнь. Другая жизнь за пределами этой спальни, и проклятого бара. Жизнь в которой у него была любовь, друзья, учеба, работа, и перспектива на будущее. В то время, как у самого Джона всем миром теперь был лишь он. — И… что? Ты больше не придешь ко мне? — он не мог справиться с чувствами, не мог скрыть отчаяние и дрожь в голосе. — Нет, Джонни, не приду. Я так долго добивался Вивьена, что никогда не позволю себе предать его доверие.       «Он этого не стоит!», хотелось кричать Джону, «Он не стоит даже волоска с твой головы!». Но как бы то ни было, сам отлично помнил собственную себестоимость, как и с десяток других постоянных клиентов. Это было так ужасно. Так мерзко и неправильно.       Эйтан собирался уходить, а у Джона не было ни единого аргумента, ни единой причины, чтобы попросить его остаться. Он ничего не мог предложить Эйтану, кроме своей никчемной любви, любви продажной шлюхи. Джон думал, что его сердце разорвется от горя, когда за Эйтаном закрылась дверь. Он рыдал, зарывшись в простыни, пропитанные их запахами, совершенно не заботясь о том, что потом придется доплачивать за дополнительное время в номере. Джон не взял оставленные Эйтаном деньги, даже не взглянул, и не притронулся к ним. Пусть работники заберут в уплату за время, или потратят себе на чай, Джону было всё равно. От их последней встречи он хотел забрать только воспоминания. Он был безмерно благодарен Эйтану за них, за то, что альфа пришел попрощаться, а не бросил в неведении. Хотя… ещё не известно, что было бы хуже.       Джону казалось, что вся его жизнь раскололась на до Эйтана и после Эйтана. Всё, что было за пределами этого временного промежутка, являлось адским дерьмом, которое Джон не хотел помнить, и запоминать, поэтому каждый раз выходя на смену он закачивался алкоголем, или не слишком тяжелыми наркотиками, чтобы утром проснуться с пустой головой. Время, когда он повстречал Эйтана, когда подружился с ним, узнал его, и без памяти влюбился, осталось единственным светлым пятном в его жизни, и даже пребывая в бреду, Джон с теплотой на сердце воображал себе счастливую жизнь Эйтана и Вивьена, с ним его любимый альфа был счастлив, а большего Джону было не нужно.       Шли дни, недели, месяцы. Джон превратился в безэмоциональную куклу, заперев все переживания глубоко внутри себя. Его били, насиловали, развращали, но он ничего не чувствовал. От недостатка отдачи, он стал терять клиентов. Денег порой не оставалось даже на еду, не то, что заплатить за жилье. Его соседи по комнате сперва жалели несчастного идиота, которого угораздило влюбиться в клиента, потом стали зло подшучивать, а потом и вовсе откровенно возмущаться, когда Джон не смог платить свою долю за комнату.       Ему всерьез стала грозить голодная смерть на улице. Зима была в самом разгаре, и от этого становилось особенно страшно. Джон слышал от других завсегдатых студентов в баре, что местный гроза бандитов встречается с самым красивым омегой со второго потока, и взялся-таки за учебу, готовясь защищать диплом, так как выпускался в этом году. Новости об Эйтане, пусть и такие косвенные, хоть немного подбадривали Джона, порою даже заставляя улыбаться. — Видал какой фингал? — возмущался какой-то альфа своим товарищем. — Я-то думал побазарить с ним нормально, а он просто зверь бешеный! И цаца у него борзая, и как он только с ним возится, не понимаю! У парня, наверно, железные нервы…       «Это точно», думал Джон, совершенно не сомневаясь, что подслушанная речь точно велась про Эйтана. Он был слегка закинут, и, мягко говоря, затрахан, но добрый хозяин угостил его бесплатной выпивкой, от которой было грех отказаться. — Я слыхал, он тренером в боксерском зале работает, — продолжали беседу подвыпившие альфы, — может записаться на пару уроков? Пусть научит меня, чтоб я потом смог ему вмазать!       Они засмеялись, и Джон тоже усмехнулся. «Ничего у вас не выйдет, парни», весело думал он, «Тренируйтесь хоть всю жизнь». — Не, не выйдет, — хохотнул другой альфа, — они же умотали в горы до конца каникул, на лыжах кататься. — Да ладно, гонишь! — Ничего не гоню, родоки у его омежки богатенькие, вот и подарили им путевку на Рождество. — Не хилый подарочек. Свезло парню, реально. — А то!..       Джон допил содержимое бокала, и горько усмехнулся. «Эйтану повезло. Эйтан счастлив. Угомонись уже, дурак». — Можно мне ещё? — спросил он бармена заплетающимся языком. — Слушай, — вздохнул парень, — ты бы не налегал так, а? Ты вообще о своем здоровье не думаешь, что ли? — Кому оно нужно, мое здоровье? — усмехнулся Джон, и тут же всхлипнул. — Эй, ну всё! — забеспокоился бармен. — Вон, твой дружок идет, сосед по комнате, сейчас попрошу его тебя домой проводить.       Джон оглянулся и встретился с недовольным взглядом своего сожителя. — Да не надо, — вздохнул он, — я сам.       Кое как соскользнув с барного стула, Джон, шатаясь, направился к выходу. Оба омеги сочувственно посмотрели ему вслед.       Зря Джон отказался от сопровождения, потому что пришел в себя в какой-то подворотне со спущенными штанами и страшной болью во всем теле. Было очевидно, что за пользование ему не заплатили, зато следов понаставили знатно, особенно на лице, так что теперь в ближайшее время на работу не выйдешь. Едва добравшись до дома, Джон наткнулся на очередную порцию тумаков. «Если не заплатишь свою долю в следующем месяце, выставим на улицу, так и знай, идиот», вот что было ему сказано соседями по комнате, и на этот раз они не шутили.       Джон повалился на койку, и тут же отключился.       Последствия изнасилования застали Джона неожиданно, спустя аж четыре дня. Нестерпимая боль в животе, и в промежности, поначалу вселили в него дикий ужас перед тем, что он мог залететь от безмозглых насильников, которые не догадались натянуть презервативы. Потратившись на тест, Джон смог хотя бы отчасти выдохнуть. Видимо, он настолько угробил свой организм курением, алкоголем, наркотиками, и беспорядочным сексом, что никакая беременность ему уже не грозила. Однако боли не прекращались, и ему ничего не оставалось, как отправиться в больницу.       Сказать, что врачи приняли его недружелюбно, значило не сказать ничего. Вероятно, они были осведомлены, каким способом Джон зарабатывал на жизнь, и в первую очередь уточнили, не являются ли его боли частью профессиональных заболеваний. Краснея до корней волос, Джон ответил, что нет, он никогда ни чем не болел, и только недавно подвергся изнасилованию.       Сообщи о таком любой другой омега, врачи потребовали бы немедленно сообщить в полицию, но на слова Джона они только пожали плечами, и выдали направление на анализы. Смирившись с тем, что ему, возможно, посчастливилось подцепить то самое «профессиональное» заболевание, Джон уселся в общей приемной, теребя в руках бумажку с номером и пустую баночку, выданную для анализов. Не сказать, чтобы ему было сильно всё равно, но и заинтересованным он особо не был. Ну и что с того? Всё равно скоро на улице окажется, может так хоть сдохнет побыстрее.       Безразлично наблюдая за больными и стариками, расхаживающими в халатиках и тапочках, и за суетливыми посетителями, Джон вдруг приметил одного юношу, совершенно не вписывающегося в общий антураж. Высокий, златовласый красавец, одетый в строгие вельветовые бриджи, кожаные сапоги по колено, и модное черное пальто нараспашку, открыл стеклянные двери главного входа и модельной походкой направился к столу регистрации.       Джон наблюдал за ним, отрешенно думая о том, что вот таким омегой было бы очень классно уродиться в следующей жизни. Наверно, примерно такой мог бы понравиться Эйтану. Если бы у него ещё глаза были голубыми… а, постойте, разумеется голубые! Джон даже не сдержал смешка, когда этот красавчик раздраженно мотнул головой, и он сумел заметить его глаза. Омега был очень красивый, высокий, стройный, изящный. Модная одежда и золотые волосы довершали образ идеального совершенства.       Не считая небольшой ссадины на виске, и перемотанного запястья, у него вообще не было недостатков. Интересно, что с ним могло случиться? Подрался за модные шмотки? — Мне плевать, вы уже второй день мне мозги пудрите, — воскликнул омега, — что за бред? Я иду к нему. — Мистер Вивьен, вам нельзя! — упорствовал медбрат. — Пожалуйста, проявите терпение, пациент ещё не пришел в себя. — Да сколько можно, а? Неужели вы ничего не можете сделать, чтобы он побыстрее очнулся? — Мистер Вивьен, вы понимаете, что речь идет о коме? У мистера Эйтана серьезная черепно-мозговая травма, произошедшая авария может навсегда изменить его жизнь. Пожалуйста, проявите терпение! — У меня его больше нет! — взвизгнул омега. — Я тоже был в той машине, если помните! Я хочу его увидеть сейчас же, или мой отец разберет эту убогую больницу на кирпичи! — Мистер Вивьен, пожалуйста, не кричите…       Номерок и баночка шлепнулись на пол. Джон подлетел к стойке, словно на крыльях, врезавшись грудью в деревянную поверхность, и едва не снеся в сторону оторопевшего Вивьена. — Эйтан?! Вы говорили про Эйтана Уокера?! — закричал он, со стороны явно походив на умалишенного. — Простите, мистер?.. — опешил медбрат, даже шарахнувшись назад о спинку своего кресла. — О! А вы его друг? — осведомился Вивьен, брезгливо оглядев Джона, одетого в простую рубашку и старые джинсы. — Знаете, меня вот уже второй день к нему не пускают, а я, между прочим, его… — Где он?! В какой палате?! — едва не задохнувшись от страха, выпалил Джон. — Он в реанимации, на третьем этаже, но туда нельзя… ЭЙ! — Стоп! Почему ему можно, а мне нельзя!       Джон не слышал ни визгов Вивьена, ни требований медбрата остановиться. Перемахнув через поручень, словно заядлый паркурщик, он помчался вверх по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки. В ушах у него шумела кровь, сердце билось где-то у горла, а в мыслях вертелись обрывки фраз: «авария», «речь идет о коме», «серьезная мозговая травма».       Вылетев на нужный этаж, едва не сбив пожилого альфу, Джон побежал по коридору, вертясь волчком и осматривая таблички на дверях. Ещё раньше чем, чем он заметил нужно имя, Джон учуял запах: родной, любимый, желанный, но такой слабый, заглушенный вонью лекарственных препаратов. Джон в мгновение ока оказался у нужной двери и распахнул её.       Медбратья в конце коридора встрепенулись, стали что-то кричать, ведь посещения пациентов в этом отсеке были строго запрещены, но Джон ничего не слышал. Увидев Эйтан в больничной рубашке, прикованного к постели кучей проводков и трубок, с кислородной маской на лице и перебинтованной головой, Джон едва сам не лишился чувств. — Нет… Что же это?! Нет! Так не бывает!       На подгибающихся ногах, он подошел ближе, упал на колени рядом с кроватью. При виде датчика и монитора, отслеживающих слабый пульс, у Джона случился настоящий срыв. Все эмоции, которые он так долго держал внутри, выплеснулись наружу в безудержном потоке слез и стенаний. — Какого черта, Эйтан?! Какого черта ты здесь делаешь?! Ты! Ты должен был быть счастлив! К-какого дьявола тебя сюда занесло-о-о?! — рыдал Джон, порхая дрожащими руками над телом любимого альфы, боясь его коснуться.       Так страшно ему ещё никогда не было. Джон молил всех Богов, которые ещё только от него не отвернулись, чтобы те сохранили Эйтану жизнь. Никогда бы в жизни он не подумал, что встретится Эйтаном вот здесь, вот так. Джон предпочел бы больше никогда не видеть и не слышать любимого, чем оказаться в палате реанимации. Он не знал, что точно произошло, и не мог винить кого бы то ни было, однако вся ненависть скапливалась вокруг оставшегося внизу Вивьена. Джон отчетливо понимал, что если этот мерзавец сейчас заявится сюда, то он вцепится ему в горло и не отпустит, пока Вивьена не уложат на соседнюю койку! — Ты!.. Ты должен был быть счастлив с ним! Как он посмел тебя не уберечь?! — Джон всё-таки нашел место, неповрежденное и не утыканное иголками, вцепился в мизинец Эйтана так, словно мог вытянуть его за него с того света. — Нет, ну это беспредел, — роптали медбратья, — мистер, немедленно покиньте палату! — Нет. — Это запрещено, вы можете навредить больному! — Нет!       Медбратья явились спустя пару минут, и попытались выставить омегу. Джон сопротивлялся так, словно сам боролся за жизнь любимого, рычал и кусался, как зверь, но не позволил отвести себя от кровати даже на метр. — Что нам с этим делать? — уже не на шутку разволновались дежурные. — Там, внизу, свирепеет его парень, как мы ему вот это объясним? Неужели, это любовник? — Да ты посмотри на него, — тихо ответил второй врач, — разве любовники так себя ведут?..       Они оба глядели, как ничего не замечающий Джон очень-очень осторожно касается руки Эйтана, и слезно умоляет его открыть глаза, обещая взамен сделать всё, что угодно.       Наконец, появился главный врач. Пожилой альфа был явно недоволен, что его отвлекли от важной работы, однако увидев рыдающего омегу и двух дежурных, даже слегка озадачился. Врачи немедленно нажаловались ему о произошедшем, и тогда альфа сам попытался подступиться к невменяемому омеге. — Прошу прощения, мистер, но не могли бы вы выйти в коридор? По правилам, с пациентом может находиться только главный врач и дежурные. — Нет! — в очередной раз всхлипнул Джон, вцепляясь одной рукой в железные прутья бортиков, а другой осторожно сжимая палец своего альфы. Однако на слова доктора он отреагировал, резко обернулся, чем застал того врасплох. — А Вы его доктор? Пожалуйста, помогите ему! Он очнется?! Очнется же, правда?! — Да, — неожиданно серьезно ответил ему альфа, поправив очки, — первые осмотры были весьма неутешительны, но процедуры прошли успешно, и он восстанавливается. Он непременно очнется, нужно только подождать. — Сэр, — удивился один из дежурных, — уместно ли разглашать подобное посторонним? — Этот юноша не посторонний, — заметил главный врач, — неужели не видно. — Да, но… возможно, он всего лишь любовник, когда как внизу сейчас находится мистер Вивьен. Вы знаете, кто его отец? Нам не нужны скандалы, сэр… — Он не любовник, — с улыбкой ответил пожилой альфа, и его взгляд на мгновение оторвался от показателей приборов, скользнув по взъерошенному затылку омеги почти что ласково, — они истинная пара. Так что, ни один закон не поможет нам выпроводить его из этой палаты.       Дежурные переглянулись, а сам Джон на мгновение замер, сосредоточившись на словах доктора. — Смотри, малыш, — он указал на экран, где тонкой полоской вибрировал пульс Эйтана, — сердце твоего альфы бьется сильнее, когда ты рядом.       Джону показалось, что его собственное сердце вот-вот разорвется в груди. — Но… на нем же нет метки, как вы узнали? — полюбопытствовал дежурный. — Поживи с мое, сынок, — усмехнулся альфа, — когда-то и у меня был истинный, а скольких пар я перевидал за время своей практики уж не сосчитать. — Я м-могу остаться? — с надеждой спросил Джон. — Да, сынок, можешь, — сказал альфа, — только смотри внимательно, ни один проводок нельзя задеть.       Джон оторопело закивал, не в силах справиться с потоком слез и судорожными всхлипами. — Всё будет хорошо, — пообещал альфа, — он у тебя сильный, выкарабкается.       Джон снова закивал, усмехнувшись сквозь слезы. Ему было так приятно слышать, что его потаенные подозрения оказались правдой. Конечно же, он надеялся и страстно мечтал, что они с Эйтаном окажутся истинной парой, но, чтобы не разрушать себя бессмысленными надеждами, Джон затолкал эти мечты на самое дно.       Господи, за что Эйтану было такое проклятье? И авария, и сам Джон. Он в ужасе подумал о том, что будет, когда альфа очнется. Должен ли он рассказать ему? А если да, то сможет ли он на что-то надеяться? Господи, за что Джону такие проклятия? Голод, нищета, панель, а теперь ещё и какая-то зараза… Не дай Бог он чем-нибудь навредит Эйтану. Проще сразу умереть.       Джон уселся на пол, прижимаясь щекой к руке Эйтана. Его душили слезы, глаза жгло, а губы дрожали. — Поговори со мной, Эйтан, — прошептал он, — н-ну, пожалуйста! Ещё хотя бы разочек, последний раз, а потом можешь прогнать… Эйтан, я так сильно тебя люблю. Ты знал? Нет, наверное, с чего бы! Но ты не подумай ничего такого, я ни в чем тебя не обвиняю, и вообще, никогда даже не надеялся, что ты… в общем, знаю, я тот ещё кусок дерьма, но я люблю тебя… Знаешь, Эйтан, так сильно, что мне кажется, я не смогу дышать, если ты… н-не п-про-снешься-я-я!       Джон плакал, содрогаясь от страха, и жалея, что не сказал такие важные слова раньше, что не попросил Эйтана остаться с ним. Как много он мог сделать, но побоялся, а теперь могло быть уже поздно! Его сердце так болело, и шею на загривке чудовищно саднило, напоминая о несостоявшемся счастье. Джон был уверен, что теперь выйдет отсюда только вместе с Эйтаном, или не выйдет вообще.       Вот так жизнь порой меняется в одночасье, а порой ей нужно время, чтобы взять разгон. Минуло несколько недель, и за всё это время Джон надолго отлучался от Эйтана всего трижды. Первый раз, чтобы поговорить с главным врачом, который поведал ему о том, что случилось в тот страшный день. Эйтан, вместе с Вивьеном, возвращались домой по ледяной догоре, и столкнулись с лихачом, который не справился с управлением. Эйтан вовремя крутанул руль, и удар пришелся на его сторону, а Вивьен отделался небольшими ушибами. В больнице разразился настоящий скандал, родителей омеги совершенно не интересовало, что впавший в кому альфа спас жизнь их сыну. Только страховка заботила отца, только небольшие синяки на теле сына — папу, а сам Вивьен, когда его стали допрашивать, испугался и вообще заявил, что он этого альфу знать не знает, и они просто ехали вместе. Конечно, он сказал, что Эйтан был не виноват в аварии, но для всех стало показательным его отношение. Джон страшно гордился своим альфой, ведь он был героем! И в то же время, проклинал последними словами, вопрошая, почему же, ради всего святого, он не подставил другую сторону для удара?!       Второй раз Джон отлучался, чтобы сдать-таки анализы, а заодно и полностью провериться. Ведь если с ним действительно что-то не так, лучше ему было не рассказывать Эйтану об их парности.       В третий раз, Джон получил результаты, и был направлен на процедуру, которая полностью восстановила его организм после травм, полученных при насильственном акте. Благодаря главному врачу, почему-то проникшемуся симпатией к несчастному омежке, Джон ещё получил рецепт на курс гормональной терапии. Однако доктор предупредил его, что показатели у него просто отвратительные, и даже если он сейчас же возьмется за правильное питание и пройдет курс лечения, вероятность зачать и выносить ребеночка очень мала.       Джон проклинал себя за это, но всё равно надеялся, что Эйтан позволит ему быть рядом, и что когда-нибудь он сможет забеременеть. Главный врач прибавлял ему уверенности рассказами о силе парных уз, попеременно отпаивая травяным чаем и подкармливая печеньем вконец измотанного ночевками на полу омегу.       Всё остальное время Джон разговаривал с Эйтаном. Он рассказывал ему обо всём о своей жизни, о чувствах, обо всём, что умолчал ранее, или чего не решился бы сказать глядя в глаза. Поведал ему обо всех своих детских мечтах и желаниях, взращенных суровой жизнью в гетто, о том, как пытался вырваться из жесткого мира, в котором вырос, как вцепился в первого попавшегося альфу, который поманил его пальцем, и как, поверив ему, оказался в мире ещё куда более страшном. Рассказал о том, что чувствовал в то время, когда Эйтан приходил к нему в качестве клиента. Джон ответил честно на все вопросы, которые когда-либо задавал ему альфа, запомнив дословно их все до единого. «Что ему подарить? Ничего, пусть катится к черту! Он не хочет праздновать с тобой Рождество? Пусть катится к черту, он не стоит даже волоска с твоей головы!». Пока Эйтан не мог ничего ему ответить, Джон высказал всё, что накипело у него в душе за долгие двенадцать месяцев их общения. И когда он, наконец, выдохся, по итогу осталось одно единственное — то, что теперь стало центром и мерой всей его жизни. — Ответь мне, — просил Джон, — ответь мне, Эйтан, пожалуйста. Я приму от тебя всё, всё, что бы ты ни решил. Прогонишь, пусть. Позволишь остаться, я буду счастлив. Только очнись и скажи мне это…       Джон сидел на стульчике, раздобытом в приемной, положив голову на руку Эйтана и закрыв глаза. Слезы тихо капали с глаз, хотя, казалось бы, всё давно уже было выплакано. Он был безмерно благодарен главному врачу, который каким-то образом добился того, чтобы Джон смог получать небольшое пособие, причитающееся Эйтану, так, будто бы они уже были парой. Только на эти деньги Джон мог позволить себе купить еды в столовой, из больницы он не выходил даже прогуляться. Врачи и другие пациенты только поражались его упорству и восхищались столь глубокими чувствами любви и преданности. — Знаешь, — шептал Джон осевшим голосом, — если позволишь мне быть рядом, ты только не возненавидь меня потом, мне же от прошлого будет не отмыться… без работы, без денег, без образования… ещё и бесплодный, наверное, ну, помнишь, я тебе рассказывал… в общем, я пойму, если ты захочешь построить отношения с кем-то другим. Честно. Мне даже метка не нужна… — Нужна.       Джон замер, жаркая волна окатила всё тело, скрутив спазмом живот. — Метка — обязательно, а свадьба подождет. Согласен? — Эйтан? — просипел Джон, даже толком не видя лица любимого альфы из-за пелены слез. — Да, милый, — очень тихо и хрипло, но Эйтан все же выдавливал слова из пересохшего горла. Из-за кислородной маски они вообще были едва различимы, но когда Джон почувствовал, как сильные пальцы альфы слегка сжали его собственные в ответ на легкое прикосновение, то едва не лишился чувств. — А ты, оказывается, у меня тот ещё болтун, да? — Эйтан! — заревел Джон в голос, протирая свободной рукой затопленные глаза. — Не реви, не то мы утонем, так и не поженившись, — усмехнулся альфа, тут же поперхнувшись и закашлявшись. Приборы пронзительно запищали, и у Джона в очередной раз провалилось сердце. — Всё в порядке, — заверил его вбежавший врач, после чего крикнул в коридор, — очнулся!       Тут же отовсюду донеслись счастливые восторженные голоса. С лица Эйтана сняли маску, перевели его кровать в полусидячее положение, и медбратья засуетились у приборов. Всё это время альфа недоуменно наблюдал за своим омегой. — А что это все так радуются? — спросил он, поднимая руку и касаясь раскрасневшейся и мокрой щеки Джона. — Все ждали тебя! Я ждал! — совершенно не соображая, залепетал он. — Тебя-то я слышал, — сказал Эйтан, — но вот про других не в курсе. — А мы за вас переживали, — хихикнул один из дежурных, — не так часто у нас посетители месяц на полу спят. — Целый месяц? — ужаснулся Эйтан. — Джон! — Эйтан! — словно в ответный укор воскликнул омега.       Заглянув в его глаза, Эйтан вдруг рассмеялся, легко и свободно. Неужели ему нужно было побывать на том свете, чтобы начать ценить то, что по-настоящему важно. Что ж, больше он не станет терять впустую ни секунды. — Иди ко мне, — позвал он, потянув уже давно дорогого и любимого омегу за руку.       Джон всхлипнул, отчаянно и счастливо одновременно, и упал в самые нежные объятия на свете. Эйтан прижал его к себе, не обращая внимания на негодующие возгласы врачей, погладил по спине, зарылся пальцами в волосы, и с удовольствие втянул запах. — Я люблю тебя, я так сильно тебя люблю, — задыхался Джон, — спасибо! Спасибо, что пришел в себя! — И кажется, как раз вовремя, — промурлыкал Эйтан. — О чем ты? — не понял Джон, слегка отстранившись и заглянув в глаза своему альфе. На лице Эйтана появилась та самая фирменная хулиганская улыбочка. — Кажется, у кого-то здесь скоро начнется течка!.. — Эйтан!

Конец