Когда уже звёзды?!

Нерешенные задачи Ты смеёшься или плачешь Это ничего не значит Это всё не навсегда Хочешь, я открою тайну? Не бывает идеально Мы с тобою не случайно Не случайно ты и я

      На дворе чуть за полночь, а Мирон всё ещё в офисе. Женя уехала полчаса назад, настоятельно советуя ему сделать то же самое. У них вот-вот Ледовый и Олимпийский, релизы Маркула, съёмка нового блока Фрэшки, потом — тур. Совсем скоро, прямо вот на кончике носа, его баттл с Дизастером. Работы всегда много, но именно сейчас, в преддверии долгого энергозатратного периода, им всем следует сделать перерыв, чтобы не выгореть окончательно раньше срока. А времени, как всегда, в обрез.       Плечи Мирона напряжены от нескольких часов непрерывного сидения за монитором моноблока, и под рёбрами неприятно тянет. Он упорно считает, от невралгии…       Мягкие гидрогелевые линзы в глазах, обычно вовсе незаметные, сейчас ощущаются кусочками стекляшек, неприятно подсыхая от недостатка влаги на слизистой. Вишенкой на торте общего состояния становится желудок, затянувший унылую песенку кита. Наступает момент истины, надо решить: оставаться ночевать здесь или ехать спать домой. В кабинете Фёдорова есть кофемашина и удобный диван, в холодильнике у Ильи, кажется, осталась пицца, заказанная вечером, а на общей кухне в обеденной зоне всегда можно найти свежие фрукты, орешки и йогурты. Они заботятся о своих сотрудниках, ведь те такие же увлечённые трудоголики, как и сам Мирон. В принципе, можно было бы перекусить на работе, закапать глаза и вздремнуть, свернувшись под тёплым пледом из шерсти альпаки, притащенном кем-то из путешествия, но хочется другого. Он выключает моноблок и свет в кабинете, суёт макбук под мышку и, подхватив ветровку с вешалки, спускается в гараж. Желание сесть за руль, как и многие его идеи, появляется внезапно, оттого оно особенно жгучее, буквально нестерпимое.       Мирон умеет, но не любит водить машину. Дело даже не в том, насколько его бесят постоянные питерские пробки и необходимость усиленной концентрации внимания, скорее ему просто не в кайф. При возможности он использует любой из видов такси, а если повезёт, добросердечных Ваньку да Мамая. Иногда даже Сашу, уравновешенного и, судя по стоически адекватному поведению в любой непонятной ситуации, познавшего дзен Жениного супруга. Ещё у него есть такая «статусная» опция, как личный водитель. Андрей Андреевич — спокойный, немного флегматичный мужчина с шоферским стажем длинной в двадцать лет и блестящей репутацией без единой аварии. Он отличный дядька, комфортный собеседник и в целом очень импонирует Мирону, но сейчас и в его услугах нет необходимости, ведь конкретно сегодня Фёдоров и сам ещё без понятия, куда поедет.       Спустившись на минус первый этаж, он выбирает одну из машин, зарегистрированных на агентство, компактный кроссовер Ауди, серенький и относительно неприметный. Приветливо моргнув фарами, изделие немецкого автопрома пищит сигналкой, и Мирон с удовольствием ныряет в салон. Устроившись в удобном анатомическом кресле, он тут же переключает коробку на механику и осторожно выводит автомобиль с подземной парковки, вливаясь в неплотный поток спешащих по своим делам людей, выжимает педаль газа. Ему внезапно и до покалывания в кончиках пальцев хочется видеть перед собой необъятный водный массив, чувствовать холодный промозглый бриз, бьющий в лицо со стороны Залива. Слышать шум ветра в кронах редких для Питера зелёных насаждений, чувствовать под подошвами влажный песок. Хочется стоять на краю и смотреть вдаль, он тоскует по оставшемуся в далёкой юности ощущению бесшабашной свободы.       Маршрут строится исключительно интуитивно. Мирон едет, доверяя себе, и ничуть не удивляется, затормозив около Парка 300-летия Санкт-Петербурга. Найти свободное для парковки место в столь поздний час не составляет труда. Хочется прогуляться к воде. Он медленным шагом проходит по главной аллее, минует памятник-маяк и спускается левее с мощеной камнями набережной на песчаный пляж. Тут же не без сожаления вспоминает о термокружке с кофе, мог бы и взять, раз собрался на позднюю прогулку.       У воды свежо, и Мирон натягивает капюшон толстовки на голову, застёгивает бомбер, идёт вдоль кромки воды. Недостаточно близко, чтобы накатывающие волны подмочили мысы фирменных кед, но и не так далеко, чтобы избежать налипания мокрого песка на рифленую подошву. Посмотрев вперёд, он прибавляет шаг, направляясь на дальнюю часть пляжа. Вода тянет, зовёт к себе. Ближе. Ему здесь отчего-то очень хорошо и спокойно.       Вечерние сумерки, перешедшие в полноценную ночь, окрашивают мир глубокими оттенками синего и серого, а тонкий серп молодого месяца, хоть и светит ярко, оставляя серебристую дорожку на воде, не идёт ни в какое сравнение с мощным уличным освещением, сияющим за его спиной на набережной. Вдалеке мерцают огоньками катера береговой охраны, справа торчит остов строящегося Лахта-центра, со стороны Петроградки, в месте, где Нева впадает в Залив, возвышается громада стадиона, вот уже несколько лет носящего имя Газпром Арена.       Поравнявшись со смотровой площадкой, он не сразу замечает фигуру, застывшую у кромки воды, а увидев вдалеке силуэт, сначала принимает стоящего поодаль человека за такого же странного полуночника, которому приспичило поглазеть на воды Финского залива. Но приглядевшись повторно, подмечает высокий рост, несколько нескладное вытянутое тело, длинные ноги, и самое главное — профиль. Абрис этот, с прямым гладким лбом и вздёрнутым носом, уже с месяц не перестаёт светиться в его, Мирона, мыслях и снах. С того самого дня, как в ответ на ироничное приветствие и не менее колкую обратку грохнуло в голове узнаванием, легко и радостно запульсировало в груди, мягко сдавило под сердцем и обожгло кожу словами обновлённой метки-татуировки. Буквы появлялись в день восемнадцатилетия младшего из соулмейтов и до личного знакомства были написаны словно тусклым карандашом. При первой встрече с родственной душой темнели, светясь золотистым сиянием, лишь только стоило обменяться фразами-ориентирами вслух. И застывали на коже иссиня-чёрными буквами, вновь серея уже после смерти одного из пары.       Заветных слов Мирон ждал все годы до совершеннолетия, потом пять лет после своих восемнадцати, потом ещё девять лет жил в ежедневном предвкушении: мечтал, влюблялся, впадал в депрессию, переживал разочарование от несбывшихся надежд («блядь, ну почему не ты?»), снова и снова обретая и теряя надежду, и вот, свершилось.       Связь душ, ненавязчивая, тёплая и ласковая, сразу после первой встречи протянулась лёгкой ментальной ниточкой между двумя такими разными людьми. И стала крепнуть день ото дня, продолжая опутывать, насколько бы далеко друг от друга они ни были, чтобы ни делали. Удивительно, но работало в обе стороны, легко давая понять, какие эмоции ощущает, чего хочет или чему радуется соулмейт. Боль и тоска тоже передавались, конечно, мир же не сладкий леденец на палочке, но от Славы он ещё ни разу не чувствовал ничего подобного. Было даже удивительно, но их внезапное попадание «в десятку» пока не приносило какого-либо фактического дискомфорта.       После баттла Мирон был взвинчен, уязвлён и искренне полагал, что Гнойный — кара за преступления, совершённые в прошлой жизни. Карелин же держался стоически, без лишних эмоций, словно именно такого поворота и ждал. Пусть сначала поговорить толком не получилось, в конце концов, баттл этот уже надо было провести, да и успокоиться было бы не лишним. Это же родственная душа, «идеальная половинка», так говорила в далёком детстве ему мама, и вот ради этих слов, запавших в память, не хотелось наломать дров сгоряча. Получалось не особо хорошо.       В то время как Гнойный спокойно, уверенно, с хорошо продуманной артикуляцией зачитал свои раунды, Мирон по-детски психовал, трогая чужие плечи-руки-волосы, и уж совсем обидно отказался попить с оппонентом из одной бутылки. Позже, когда выключили камеры, затихли поздравления и все вывалились покурить на тротуар перед Оперой, оставив их наедине в одной гримёрке, он сначала долго смеялся, а потом злобно зашипел: — Если это пранк какой-то хитрый или шоу розыгрыш, лучше сразу признайся, серьёзно тебе говорю!       Гнойный в ответ улыбается, настолько мерзко, как только может. Перфоманс, выданный Мироном Яновичем, конечно, не то чтоб разбил ему сердечко, но приятного в таком знакомстве с соулмейтом, прямо сказать, мало. Возможно, Слава и не мечтательная юная барышня, ожидавшая прямо лубофь до гробовой доски, но ему всегда хотелось надеяться, что человек, с которыми он будет связан до конца жизни, мог бы стать для него хотя бы другом… Безусловно, учитывая обстоятельства их знакомства, реакция его соула не самый плохой вариант, но ему всё равно обидно. Хочется в отместку немного потроллить Солнцеликого. В тусовке ходили слухи, что Мирон борется с никотиновой зависимостью, в этой борьбе проигрывая настолько, что даже таскает с собой бабский айкос. Славка назло достаёт сигареты, прикуривает прямо в помещении, с показушным наслаждением затягиваясь, выдыхает дым в сторону оппонента. У Мирона, честное слово, выделяется слюна, как у собаки Павлова. Он бросает третий раз за год и сейчас до безобразия близок к срыву.       Фёдоров, кроме непреодолимого желания затянуться, ощущает странный, но хорошо пока ещё контролируемый позыв прикоснуться к Гнойному. Или всё же к Славе? Очертит линию скул, провести рукой по длинной мощной шее, зарыться пальцами в густые чуть влажные волосы. Прочертить прямую по щеке. Губами. Быстро юркнуть ладонями под толстовку, проверить, есть ли там, под стрёмной красной тряпкой, подкачанные мышцы или же наоборот лишь мягкое, чуть поплывшее пузцо (ему до безумия хочется почему-то наткнуться на второй вариант). И обязательно скользнуть вниз, к промежности, огладить, пусть через ткань, этого будет достаточно, чтобы понять, каков масштаб катастрофы и предвкушать… Ага. Вот ведь засада! Мирон, несмотря на многочисленные чувственные эксперименты, всегда считал себя исключительно гетеросексуальным парнем…       Мозгом он понимает, что уже вполне достаточно нащупал, чтобы наплодить шуток из области «no homo», но сейчас его не это беспокоит, а то, насколько сильно внутри тянет к Карелину…       Мирон молча смотрит на Славку, выпускающего очередную струйку дыма, разрываясь между желанием ёбнуть того по лицу и зацеловать наглые губы. Осознанность побеждает внутренних демонов, и Мирон просто разворачивается, идёт в строну двери, не желая вновь окунаться в сумасшедшую зависимость от внезапно появившейся потребности. Он уже переступает порог гримёрки, когда из-за спины прилетает: — Хуянк. Ты что, не чувствуешь, насколько глубоко мы оба в жопе, Мирон? Смиришься когда, напиши мне в Директ, надо будет порешать, как нам с тобой теперь жить дальше.       Фёдоров качает головой и уходя надеется, что Хабаровск не всерьёз употребил местоимение «нам».

—хохохо—

      Он очень много передумал за этот месяц, прошедший с шестого августа, прикидывал и так и этак. Одно лишь то, что его соулмейт оказался парнем, уже было достойно номинации на «проёб года». Мирон, конечно, как и многие, успел в молодости поэкспериментировать и с мальчиками английскими толерантными, побыть снизу и сверху, но это же молодость, трэш-угар-лёгкие-наркотики, а тут, внезапно, родственная душа не девчонка! Самому себе в том, что это не особо принципиальный момент, он признался недели через две. Успокаивая себя возможностью узнать друг друга получше, приспособиться. Секс — это всего лишь секс, и он может быть приятным в любой позиции, уж Мирону ли не знать. Зато сам парень оказался реально «подарочком», не просто там абы каким, а цаплей беременной, лохматым, умеренно агрессивным контркультурщиком, открыто презирающим все имперские реалии, а также жизненные принципы самого Фёдорова. Впрочем, «именинником» он тоже не был.       Пусть и со скрипом, но решить, как быть с гендерной принадлежностью партнёра, реально, как и смириться с альтернативным взглядом на жизнь, ещё что-то придумать, но какими путями справляться с характером, по слухам вздорным, своевольным и необузданным, Мирон пока не знал. Большинство попадавшихся на его жизненном пути людей стремились Окси понравиться, как-то заискивали даже, добиваясь одобрения, внимания, расположения, дружбы, пробирались в постель. Желая угодить, сделать приятно и хорошо. Девочки по щелчку татуированных пальцев выскакивали из влажных трусиков, парни помладше внимали умным еврейским речам, смотрели с щенячьим восторгом, желая попасть под протекцию (и не только) более опытного, имеющего огромный вес в игре коллеги, неизменно высказывали респект.       Славка Карелин явился уникальным персонажем, не попадая ни в одну категорию. Не то хейтер, не то переродившийся фанат, точно не текущая от поднятой брови тёлочка, не хоть сколько-то значимый в индустрии рэп-певец. Единственное, что точно поддавалось систематизации, полная непредсказуемость, начиная от поведения и заканчивая поступками. Он был ярким, ядовитым, ироничным, безусловно талантливым, определёно сексуальным, а самое главное — весьма болезненной занозой в жопе, и до баттла-то совершено бесконтрольно и бессовестно хайпующей на известности Оксимирона, чего бы ждать от него теперь…       Иногда в течение этого месяца до Мирона долетали отголоски эмоций соулмейта, ведь они совсем недавно «нашли» друг друга и не умели толком сдерживать внутренние порывы. Фёдоров, по его собственному мнению, преуспел в этом чуть больше, потому как Славкины хотелки иногда просто сносили чердак. Карелин был коробкой с сюрпризом, неизвестной территорией, и по связи с его стороны порой несло такой непомерной радостью, или любопытством, или тоской, что Окси было и впрямь и н т е р е с н о, чем же таким занят его соулмейт.       Вот и сейчас Мирон ещё до конца не уверен, только ли его собственным было желание примчаться сюда, ближе к воде, но ласковое тепло, греющее внутри, уже подсказывает: Славка хотел на этот берег не меньше. Возможно, это изначально было вовсе не желание Мирона.       Что ж, рано или поздно это всё равно случилось бы. Невозможно бегать от родственной души всю жизнь, тем более проживая на территории одного города. Поравнявшись с высокой фигурой, Мирон интуитивно расправил плечи, вдохнул поглубже и произнёс: — Как-чё, Хабаровск?       Повернувшись на звук голоса, Слава растягивает искреннюю улыбку и, сощурив глазища, гнусавит: — Да всё Вашими молитвами, Оксимирон Яныч. — Какая же ты заноза, Слава, — улыбнувшись мягко бросает Мирон. — О-о-о, Вы даже не представляете! — откровенно угорает бывший оппонент.       Мирон чувствует, как его сшибает бешеной радостью, в груди теплеет, и он, открывшись в ответ, предлагает: — Так покажи мне, Сонечка.       Карелин громко смеётся, красиво запрокинув голову назад, и Мирон залипает на широкую линию челюсти, в этот самый момент понимая: их связь — что угодно, но только не наказание.       Он хочет попробовать.