Ты и Я

Со смерти моего напарника прошло три года. Осаму Дазай… этот парень, он был той еще высокомерной задницей. Ублюдком, прохвостом, хитрой сволочью и самовлюбленной жестокой скотиной. Мне плевать, что о мертвых принято говорить только хорошее. Я предпочитаю говорить правду. И моя правда такова — Осаму Дазай, самый жестокий человек из всех, что мне доводилось встречать на своем веку. Он мог не раздумывая убить. Не раздумывая пустить пулю в лоб даже маленькому ребенку. Выполнял беспрекословно любое поручение босса. Будь то массовое убийство, взрыв, поджог, пытки. Одним словом — все. Такая вот своеобразная машина для убийства. Всякий раз, оставаясь с ним наедине, я не мог удержаться от вопроса: тебе нормально спится? Призраки убитых не являются тебе во сне?. И тогда он смотрел на меня. Смотрел долго, пристально, что-то активно обдумывал, а затем произносил тихим, едва слышным голосом: главное, тебе спится хорошо. Хорошо мне не спалось, отнюдь. Осаму никогда не был словоохотливым. Порой мне казалось, что где-то на спине у него эдакая встроенная щель для монеток. Кидаешь, значит, одну, он резко открывает свои карие глаза и произносит механическим голосом: вам доступно десять бесплатных предложений. В какой интонации вам хотелось бы их услышать?. Видимо, выбор был невелик, нет, просто скуден. Потому как, говорил он одинаково сухим безэмоциональным голосом. Его даже пародировать бывало скучно. Со мной он вел себя спокойно, а иногда даже походил на нормального человека. Например, когда выходил из душа. Без раздражающего плаща, черной рубашки и красного узкого галстука. Обернутый в одно лишь полотенце, он казался мне живым. Человеком из плоти и крови. Я тайком смотрел на россыпь родинок на его плечах, спине, заострял внимание на самой крупной, между лопатками, прямо по центру. С его влажных волос капала вода, бледная кожа покрывалась мурашками от прохлады в комнате. Иногда происходило и такое, что он ловил на себе мой взгляд. Обернется так внезапно, и ты не успеваешь дать самому себе команду «отвернись». «Извращенец», — говорил он, тихо посмеиваясь. А я, смущенный и пристыженный, швырял в него подушкой. Если вы подумали, что я был в него влюблен, о нет, нисколько. Мне нравилась его бледнота. Нравилась проклятая родинка между лопаток, нравилось, как он пах. Мне нравился домашний Осаму Дазай. И я, пожалуй, был единственный, кто видел «домашнего» Осаму. Единственный, кто видел его улыбку. Порой у нас случались недомолвки, разногласия, и заканчивались они банальным мордобоем. Он колотил меня, а я его. Типичная беспричинная драка, позволяющая выпустить пар и привести мысли в порядок. Все условности и статусы отходили на второй план. А затем, мы, красные, запыхавшиеся, покрытые ссадинами и ушибами, сидели где-то на лестничной площадке и смотрели на звезды. Молчание длилось не больше десяти минут, пока кто-то из нас не начинал смеяться, прижимая лед к разбитой губе. Однажды случилось такое, что он пристрелил восьмилетнего ребенка. Что-то оборвалось во мне в тот миг. Какая-то тонкая невидимая нить, которая едва-едва связывала нас. Которая не позволяла нашим отношениям опуститься на самое дно. Осаму был бессердечным ублюдком, которому были чужды такие понятия, как любовь и привязанность. В его лексиконе их просто-напросто не было. Мори вырастил пса. Преданного и послушного. Так я думал много лет, пока однажды он не закрыл меня от пули. И даже тогда его лицо не выражало никаких эмоций. Он просто замертво упал.

***

 — Эй, так и будешь от меня прятаться? — спросил я, заползая на четвереньках под стол. Осаму ударил меня в лицо маленькой пухлой ножкой и, показав язык, пробежал сквозь стену в другую комнату. К этим закидонам я давно привык. Привык и к тому, что три года в моей квартире обитает призрак. Дух? Боги! Я не силен во всяких мистических штуках и не знаю, как назвать того прозрачного сопляка, который пакостит и мозолит мне глаза столько времени. Он внешне похож на него. Только уменьшенная версия. О да, я помню маленького Осаму. Помню, как мы столкнулись в первый раз. Засранец пролил на меня горячий кофе и с ладонью у сердца свято клялся, что сделал это случайно. Случайно этот говнюк ничего не делал. Даже с младенческих лет. Даже, мать его, с пеленок! И я нисколько не преувеличиваю. Само его существование не поддавалось логике. И я, правая рука босса, мафиози, отбросив гордость и здравомыслие, принялся искать ответы вне. Некий «Гуру» на мрачноватой странице, посвящённой призракам и всему сверхъестественному, советовал следующее: «Если вы, оказавшись дома, внезапно почувствовали резкий холод и чужое присутствие, не теряйте бдительность и не поддавайтесь панике». Весьма забавно, думалось мне. Глядя на мелкого паршивца, слоняющегося по моей квартире, я испытывал вовсе не панику, а желание схватить пакостника за шкирку и громко отчитать его. «Всегда держите дома соль», — советовал Гуру, — «и желательно освященную. Призраки тают от нее, как улитки». На этой строке, пожалев о потраченном времени, я закрыл ноутбук. Мой взгляд, однако, неосознанно метнулся к открытой пачке соли. В свой успех я не верил, а прерогатива выставить себя идиотом мне не особо импонировала. Пусть даже в глазах того прозрачного карапуза. О странном явлении и об этом «чуде», я как-то стал допытываться у сестрицы Коё. Она посмеялась и, конечно, не обошлось без вопроса: «Неужто в мистику ударился?». Мистика у меня дома, дамочка, и я планирую с ней как можно скорее разобраться. Не то чтобы мне не нравится маленький, вечно обозленный Осаму. Картина очень милая, правда, но порой его присутствие приносило много неудобств. Он на дух не переносил посторонних. Особенно девушек, которых я приводил домой. Тут-то и начиналась настоящая комедия, в примеси с жутковатой мистикой. Вот мы, пьяные в хлам, вваливаемся в квартиру, объятые страстью и похотью, срываем друг с друга одежду и перемещаемся на кровать. Часто мне попадались довольно бойкие и страстные особы, любящие доминировать в постели. И я был вовсе не против такого доминирования. Мне нравилось лежать на спине и наблюдать с каким упоением очередная шлюха скачет на моем члене, как громко и пошло стонет, словно это первый и последний секс в ее жизни. Но не все коту масленица, как известно… Все возбуждение и страсть снимало как рукой, стоило мне только увидеть осуждающее детское личико напротив. Осаму смотрел на меня так, словно я совершил один из самых непростительных грехов, и место мне теперь среди Иуды, Кассия и Брута, в девятом кругу ада. Ох уж эти детские невинные глаза… Очень неловкий момент и сильный удар по самооценке. Каору? Киока? Кажется, так ее звали, уже и не припомню, наспех собрала свои шмотки, разбросанные по всей спальне, и хлопнула дверью так громко, что у меня заложило в ушах. «Кастрат!» — крикнула она перед уходом, чем вызвала на лице у мелкого дьяволенка довольную улыбку. Вскоре он стал проделывать эти трюки все чаще. Но и я сдаваться не собирался, водил к себе одну девицу за другой. Порой нам не хватало терпения добраться до спальни, мы наспех избавлялись от шмотья и прямо в коридоре предавались страсти. Она опускалась передо мной на колени, похотливо облизывала языком ярко накрашенные губы, а затем ловко хватала зубами железный бегунок на моих брюках и спускала его вниз. Картина была весьма эротичная и соблазнительная. Она глядела на меня снизу вверх и брала так глубоко, профессионально, словно проделывала этот трюк уже сотни раз. И едва я собирался спустить, как появлялся он. Демонстративно усаживался на корточки, в сантиметрах десяти от нас, и пристально наблюдал за процессом. «А вот черта лысого я позволю тебе все испортить», — думал я, — «смотри сколько влезет, мелкий пакостник». Однако моей решительности хватало не больше чем на минуту. Порой он принимался шкодить по-крупному. Случалось это в моменты мирного общения, которое я осмелюсь назвать свиданием. В кухне громыхала посуда, всюду мигал свет, вещи начинали парить в воздухе и биться об стену. И снова я оставался один. Вычитал я где-то, что подобный казус происходит при недоговоренностях с умершим. Но что при жизни мы сказать друг другу не успели? Что не успел сказать мне Осаму? Эта машина, лишенная чувств, и понимающая только команды. Я тебя ненавижу? Я не оставлю тебя даже после смерти? Скорее всего. Ведь даже призрак у него какой-то неправильный. Вредный, черт бы его побрал. «Дух умершего не может обрести покой, пока его земные дела не будут полностью решены. Если вы видите во сне или наяву того, кого давно не стало, возможно, причина кроется именно в вас, либо в вашем обиталище. Не бойтесь умерших. Не бойтесь говорить с ними. Раз они в мире живых, вывод напрашивается сам: им что-то нужно от вас. Общение посодействует скорому решению проблемы», — писал Гуру. Все, что писал «Гуру» отчего-то меня злило. Меня злили люди, которые массово комментировали этот бред, делились своими историями о паранормальном и просили помощи. В глупую статью про духов, я, конечно же, не поверил. А если сказанное им правда, моя квартира должна была кишеть призраками мертвых, к чьей гибели я несомненно приложил руку. На миг я представил, как каждый из них выползал бы из-под моей кровати. Кто с подбитым глазом, кто вовсе без него, кто с продырявленной головой. Смотрели бы они злобно, совсем как этот сопляк, и произносили бы холодным озлобленным голосом: Умри! Но Осаму отчего-то всегда молчал. Когда я приходил пьяный или слегка подвыпивший, он выбегал мне навстречу. Боги, такой кроха. Несколько раз я одергивал себя от желания подхватить его на руки и зацеловать, оттянуть пухлые бледные щеки, ткнуть пальцем между хмуро сведённых бровей и взять маленькую холодную ладошку в свою. Но больше всего мне хотелось спросить: о чем ты молчал при жизни, Осаму? Три года - довольно долгий срок. За три года множество и множество раз я пытался схватить его. И каждый раз мои прикосновения он пропускал сквозь себя. Но смотрел порой так жалостливо, что мне самому становилось дурно и ком подкатывал к горлу. Что он хотел мне сказать? Я не так догадлив и не так проницателен, как ты, Осаму. Я из тех людей, кого очевидным фактом нужно ткнуть в лицо. Мне потребовалось три года, чтобы смириться с одной мыслью: домой водить никого нельзя. А чем же заниматься вечерами одному? Читать? Глупеть, слушая идиотские передачи по телевизору? Размышлять о прошлом, и о всех косяках, которых накопилось с дюжину за годы в мафии? Один, признаться, я чувствую себя ужасно. Ужасно одиноко. Мне, правда, очень одиноко. С Осаму я этого не замечал. Мне хватало одного его присутствия. Несмотря на все наши разногласия, недомолвки, ссоры и порой драки, мне было с ним спокойно и… уютно? Но умерев, он забрал все это с собой, оставив после себя лишь пустоту и бесконечные вопросы. — Слышь, малявка! — крикнул я громко, — если водить никого не позволяешь, то уж будь добр, развлекай меня! Осаму появился мгновенно. Оказывается, все это время он сидел напротив, на подлокотнике дивана. На расстоянии вытянутой руки. И часто он за мной так наблюдает? — Ты какой-то бракованный дух, да? — сказал я, ухмыляясь. — Ни говорить не умеешь, ни улыбаться. Признаю, я выпил. И не горжусь своими словами. Мне было так одиноко одному, и я хотел услышать его голос… Хотя бы его маленькой призрачной версии. — Скажи хоть что-нибудь… — Болван! — произнес он внезапно, и спрыгнул с дивана. — Что?! — крикнул я удивленно, и застыл, широко распахнув глаза. Все похмелье как рукой сняло. И прежде чем я успел собрать мысли воедино и погнаться за этим лживым карапузом, он навернулся, споткнувшись о собственную одежду. Одежда, к слову, у него тоже была странная. Белоснежная юката, больше чем он сам на два размера. Растерявшись, я замер в глупой позе, а он поднялся, потирая покрасневший нос. Огромные карие глаза были полны слез, и на лбу у него появилась красная отметина от удара. Приложился, видимо, сильно. И только я сделал шаг в его сторону, как он, капризно показал мне язык, и испарился в воздухе. — Сам болван… — буркнул я тихо, все еще находясь в прострации. Сейчас бы двадцатитрехлетнему лбу обмениваться оскорблениями с призраком. Но почему он молчал три года и заговорил именно сейчас, думал я, раз за разом проигрывая его голос в голове. Ладно, сказал бы еще что-то приятное. Хотя, стоит ли удивляться? Не сильно пакостит, уже хорошо. И почему я так спокоен? С небольшого инцидента прошло еще три дня. И мне в голову пришла очередная глупая мысль. Духи, они ведь разные бывают. Злые, добрые, мстительные, нейтральные. К какой категории относится этот? С недавних пор я стал замечать кое-что весьма забавное. Чтобы увидеть Осаму, достаточно было буркнуть что-то обидное вслух. Он появлялся незамедлительно. Смотрел на меня пристально, обиженно, осуждающе, но упорно молчал. А бывало, топнет бесшумно маленькой ножкой, в белых носочках, предварительно придерживая подол юкаты. Иногда он хмурился, кусал губы, грыз ногти. Хмурился так сильно, что тонкие светлые брови почти сходились в одну сплошную линию. И я не мог не подшутить, не ляпнуть очередную колкость. Он безумно меня умилял. И я не мог сказать этого вслух. — Слушай, дружок, а ты призрак добрый или злой? — как-то спросил я, заваривая себе кофе на кухне. Тот, как и следовало ожидать, появился мгновенно. Сел на холодильник, свесив маленькие ножки, и принялся активно дрыгать ими, подозрительно сощурив глаза. — Может, тебе подношения какие нужны, а? — Какие от тебя можно ждать подношения? — пробубнил он. — Твои вонючие сигареты или бухло? Оставь себе. — Эй, это грубо! Прояви хоть немного уважения, малявка! А вообще, с дарами должно быть наоборот, знаешь ли. — С чего это? — искренне удивился он. Даже ногой дрыгать перестал. — Ну как же? — ответил я, все больше вливаясь в забавную игру. — Живешь тут у меня. Отпугиваешь моих гостей и… — Шлюх. На долгую минуту повисла тишина. Мне, правда, показалось, что я ослышался. — Что…? — Шлюх, — спокойно повторил он. — Они тебя не любят. — Забавно! Потому что, я тоже их не люблю. Смешно, да? Осаму резко спрыгнул с холодильника и бесшумно приземлился на белую плитку. Шурша своей белоснежной юкатой, он подошел ко мне, поднял голову и посмотрел так, от чего у меня в груди кольнуло. Это был взгляд не ребенка, это был взгляд его, взрослого Осаму. Осуждающий, недовольный, полный горечи и почему-то сочувствующий. Взрослый он частенько глядел на меня так, но всегда оставался молчалив. Все наши короткие беседы касались только работы. Глупо ли говорить сейчас, что именно я всегда провоцировал его на драки? Именно я намеренно выводил его из себя. Я плошал на заданиях, ожидая хоть какой-то реакции, хоть каких-то эмоций! Я так жаждал его внимания… — Смешно, — согласился Осаму, вырвав меня из оцепенения. Взгляд его изменился и снова стал детским, совсем невинным. Помедлив секунду, он протянул свои руки и уставился на меня в ожидании. — Хочешь на руки? — спросил я удивленно. Он кивнул. Кружка остывающего кофе на столе тут же оказалась забыта. Я замер, как идиот, не сводя с него недоверчивого взгляда. — В чем подвох? От земли труднее заехать мне по яйцам? Он насупился и поджал губы, а маленькие ручки, которые держал все это время протянутыми, отпустил. Он сел на пол и внезапно громко зарыдал. Я растерялся еще больше. Да что там, впал в самый настоящий ступор. Смотрел на него шокировано, растерянно, и понятия не имел, как поступить в подобной ситуации. Первый раз в моей кухне сидел призрак и рыдал навзрыд. Сильным дуновением ветра едва не сбило кружку с кофе. Я отодвинул ее подальше от края стола и, нерешительно наклонившись, поднял несопротивляющегося Осаму на руки. Он тут же замолк. Вытер мокрые глаза о мое плечо и уткнулся сопливым носом мне в шею. — Прости, — произнес он, тихо всхлипнув. Одной рукой он комкал мою футболку, а второй накручивал на палец локон, выбившийся из моего хвоста. — За что? — прошептал я, чувствуя себя странно с тех самых пор, как коснулся его. Меня все не покидало ощущение чего-то родного, близкого и давно позабытого. И чем дольше я прижимал его в своей груди, тем сильнее по телу растекалось тепло. Мне захотелось вечность держать его в объятиях. — Я не думал, что твоя привязанность столь сильна. Не думал, что даже после того, как меня не станет, ты будешь… — Что?.. — прошептал я. В последнее время этот вопрос я стал задавать слишком часто. Осаму шмыгнул носом. А я все смотрел на его пухлые пальцы, которыми он теребил рукав моей старенькой домашней футболки. — Я с тобой уже третий год, — сказал он, глядя на меня снизу вверх. — Представляешь? Миновало уже три года, а ты все еще цепляешься за прошлое. — О чем ты вообще? — непонимающе спросил я, начиная злиться. — Я давно мертв, Чуя, — Осаму указал пальцем на огромную дыру от пули на своем лбу, которую я никогда прежде не замечал. — Тебе пора с этим смириться. Просто отпусти меня и живи дальше. Мне больно… — он всхлипнул. — Я не могу уйти, пока ты меня не отпустишь. Глядя на его лицо, искаженное гримасой боли, что–то сильно кольнуло в груди, а на глаза навернулись слезы. Я перевел остекленелый взгляд на небольшую аптечку на столе. Рядом лежали полупустые флаконы с антидепрессантами, различные нормотимики, психотропные лекарства, рассыпанные капсулы, таблетки, шприцы. В голове закипала кровь. События былых дней вновь захлестнули меня. Ад, казалось бы, едва позабытый, вернулся. Сердце застучало так, словно вот-вот пробьет грудную клетку. Мне сделалось плохо. К горлу подступил ком, ноги подкосились. Передо мной отчетливо предстала картина прошлого. Дождливый и туманный день. Хмурая, ненастная погода. Я уныло плелся позади него, проклиная Мори за очередное подкинутое задание. Осаму никогда ему не противоречил. Его преданность боссу душила меня, а ревность съедала изнутри. О боги… как мне хотелось коснуться его. Хоть раз коснуться по-настоящему. Не случайно, во время очередной спровоцированной драки, не случайным мимолетным прикосновением… Мне хотелось трогать его всюду, где я только пожелаю. С самого детства я мечтал увидеть его улыбку. Один раз. Хотя бы один раз. Неужели я просил так много? Сейчас, спустя три года… я отчётливо осознаю — он не спас меня в тот день. Мы умерли вместе. Он — от полученной раны. Я — от тоски и депрессии. От потери, которую не смог принять. Вся моя жизнь заключалась в нем. Я аккуратно опустил на пол прижимающегося ко мне ребенка, моего Осаму… — Чуя… — шепотом позвал он. Я, пошатываясь, сел на пол, прижался спиной к стене и обхватил колени руками. — Прости меня, — сказал я тихо. — Прости. Если бы я только знал… Я такой эгоист, — наши глаза встретились. Меня душили горечь и гнев. Обида, пронесённая сквозь года. «Нельзя, держи себя в руках», повторял я, словно мантру, но контроль никогда не был моей сильной стороной. — Почему? Почему ты никогда не обращал на меня внимания?! Я был настолько противен тебе?! Ты ведь догадался о моих чувствах! Сразу раскусил меня, правда? — Чуя, — снова мягко позвал он. — Я всего лишь хотел быть любимым… — проговорил я, захлебываясь слезами. Все, что я копил в себе годами, вырвалось наружу. Мне было стыдно за свои эмоции и подобную несдержанность, но боль потери разъедала меня изнутри. Не помогали даже слезы. Становилось только хуже. Это была безысходность. Тупик. Я понимал, что он мертв, и от отчаяния хотелось кричать еще громче и рвать волосы на голове. — Эй, — Осаму светло улыбнулся. Первый раз за три года. Он сел на корточки, отвел волосы с моего заплаканного лица и обвил мою шею маленькими ручками. — Мы с тобой два идиота. Два идиота, которые стеснялись выразить свои чувства словами. А потом стало слишком поздно, — ответил он печально. Я вздрогнул. — Так… ты тоже? Он слабо кивнул. Я в ужасе уставился на его лицо. Оно становилось совсем прозрачным. — Нет… Нет! Нет! Нет! — крикнул я, в диком отчаянии, пытаясь удержать его. — Я такой трус, Чуя. Одно простое слово… а как пугает. Даже сейчас, — прошептал он, с печальной улыбкой. Его тело медленно растворялось в моих объятиях. Каких-то несколько секунд, мгновений, мы безотрывно смотрели друг на друга, а потом он исчез. Исчез, оставив после себя немую тишину и глубокую дыру в моем сердце. Снова. За стеной кто-то громко хлопнул дверью, включил телевизор. В квартире выше плакал ребенок, громко лаяла собака. Заваренный почти час назад кофе наверняка остыл. Я неотрывно смотрел на свои трясущиеся руки, которыми еще недавно обнимал его маленькое тельце. Я не мог двигаться, не мог думать, не мог вздохнуть. Все мое тело превратилось в одну сплошную рану. В окно ворвался ветер, пустая пластиковая баночка свалилась со стола. Мой взгляд остановился на косых буквах «Morphine». Точно… я ведь спятил три года назад.

***

— Прекрати вертеться и сядь, — приказал он, затягиваясь сигаретой. Я коснулся пальцами своей шеи. На ней не было веревки. Из кармана пропал флакон с морфием. — Где мы? — спросил я, продолжая оглядываться по сторонам. Вокруг был лес и река. На берегу стояла небольшая деревянная хижина, под высоким дубовым деревом. Низкая калитка тихо поскрипывала от ветра, а развешенное белье высоко взмывало вверх, словно вот-вот сорвется с веревки и улетит. — Ты правда хочешь знать? — спросил он. Я перестал разглядывать хижину и подошел к Осаму. День был солнечный, теплый. На небе не было и облачка. Где-то в подсознании, я, кажется, понимал, где нахожусь. Но все равно мне требовалось подтверждение и прямое тому доказательство. — Погоди, — ответил я. Мой голос прозвучал ровнее, чем я ожидал. Творилось что-то странное. Я готов был взорваться от эмоций, словно мыльный пузырь, но вел себя на удивление спокойно. — Я умер, да? Это типа… Что это? — В своем репертуаре, — Осаму тяжело вздохнул. Он бросил сигарету и поманил меня пальцем. На ватных ногах я приблизился к нему и упал прямо в его объятия. — Если это сон, то я не желаю никогда просыпаться, — прошептал я, положив голову на его колени. Осаму запустил пятерню в мои волосы, нежно растрепал их и улыбнулся. — Не бойся. Этот сон никогда не закончится. — Скажи… — потребовал я, теребя пальцами его штанину. Он улыбнулся. — Люблю. Доволен? — Не-а, — я покачал головой и требовательно вскинул на него глаза. — Скажи еще раз. Осаму тихо засмеялся. Его смех был, как мед для моего слуха. — Я люблю тебя, Чуя Накахара. Произнести еще раз? — спросил он, обхватывая мое лицо теплыми ладонями. Он был такой, каким я запомнил его три года назад. Красивый, прекрасный, любимый всем сердцем. Я потянулся рукой к его лицу, неуверенно обхватил пальцами край бинта, пропитанный кровью, и резко дернул. Карие глаза глядели на меня с обожанием.