Leaving home

      Неймар врывается к ней со своей широкой счастливой улыбкой, не успевает она с выдохом упасть на кровать, придя домой. Без спроса — вихрем в дом, распахивая настежь двери (слава Богу, что родителей нет). И тут же — ее в объятья. Кружит по комнате и почти светится от обуревающей его радости. Ещё чуть-чуть, и он, кажется, взорвётся, выпустив, видимо, спрятавшееся в нем солнце.       — Неймар, поставь меня на пол, — она искренне смеется, забывая об усталости, которая ещё совсем недавно отдавалась тяжёлым набатом прямо в подкорке. Внимательно смотрит на лучащегося друга. Он сейчас редко проявляет настолько яркие эмоции, хотя и чуть чаще, если они без посторонних взглядов. Он вырос. Он играет в одном из самых любимых среди бразильцев клубе — «Сантосе». И кто знает, что его ждёт дальше. — Что ты светишься, как начищенный чайник? Давай рассказывай, дорогой мой, какие новости?       Жуниор едва-едва сдерживается, но сохраняет интригу.       — Меня подписал другой клуб. Я больше не в «Сантосе», — и наблюдает. Наблюдает за тем, как улыбка на лице сменяется лёгким непониманием. Наблюдает, как на ее лице отражаются все ее мыслительные процессы. И, видно, ему явно занятно видеть это замешательство.       — Подожди, так, а что ты радуешься-то? У тебя же в «Сантосе» все хорошо было. Да и это один из лидеров турнирки. Лучше в Бразилии уже некуда. А ты так радуешься, как будто тебя в Барселону подписали — не меньше, — и смотрит на хитрющие-хитрющие глаза, на то, как и без того широкая улыбка становится ещё шире. Смотрит, и глаза ее расширяются. Она не верит. Тянет, чуть качая головой: — Не-е-ет. Нет-нет-нет. Погоди, да ну нет, быть этого не может. Ты прикалываешься?       Неймар качает головой и, всё-таки не выдержав, заливается смехом, потому что лицо подруги явно того стоит. Она и сама это понимает, но новость слишком неожиданная и невероятная, чтобы еще умудриться себя контролировать сейчас. Тем более — не перед кем: родителей все равно дома нет, девушка может быть искренней маленькой девочкой.       — Не-а, ребенок, — Неймар довольнее самого довольного существа на Земле. Пожимает плечами наигранно спокойно. — Не говорил тебе, пока все окончательно не уладилось, чтобы не разочаровать, если все накроется. Поэтому мы и не виделись последнее время почти. Но теперь — всё, буду играть в твоем любимом с самых пелёнок клубе. Отец все согласовал, — последние слова тонут в восхищенном визге, когда она бросается ему на шею, обнимая и чуть ли не плача от счастья за самого близкого человека.       Он снова смеется. Снова кружит ее по комнате, пока сама она утыкается ему в плечо. Сердце, чей пульс и без того всегда превышает общую норму, сейчас бьется еще быстрее обычного, почти пробивая грудную клетку. В итоге оба падают на пол, когда кто-то из них спотыкается. И так там и остаются. Неймар разве что помогает подруге сесть, прислонившись спиной к кровати, и приобнимает ее за плечо, потому что все что она может сейчас — это смотреть со всем присущим ей восхищением на такого взрослого мальчика, добивающегося таких головокружительных успехов. Внутри все трепещет. Внутри разгорается жажда деятельности, какую всегда вызывают настолько чудесные новости.       На глазах выступают слезы, которые она тут же поспешно вытирает.       — Ну ты как всегда, — он театрально закатывает глаза, скрещивая на груди руки. — Вот что ты ревешь, глупенький ребёнок.       И тут же получает несильный толчок в плечо. И очередные объятия — куда без них? Особенно от такой тактильной (хоть и весьма выборочно) девушки. Особенно сейчас. Оба не сразу понимают, что вокруг них — звонкой трелью — телефонный звонок. Неймар очухивается первым, берет трубку. Пара секунд — и вскакивает с пола, щёлкнув подругу по носу.       — Так, пара минут, и я вернусь. Там что-то надо сделать — понятия не имею что, но явно недолго, — он хитро прищуривается, театрально хватается за сердце: — Надеюсь, ты не будешь грустить, пока меня не будет. Ведь новости такие трагические. Но я обещаю — как только вернусь, поддержу тебя максимально, как смогу.       — Иди уже давай, блаугранас!       Входная дверь не хлопает — ох уж, эта его глупая привычка. Родители будут явно не в восторге, как и всегда, когда дело касалось Неймара, впрочем. Они в последнее время особо не приветствовали появление Жуниора в доме, относясь настороженно и к нему, и к его семье. А уж когда он забывал закрывать за собой дверь, приходя или уходя, — впрочем, чаще из вредности, особенно в последнее время, — тут уж они выходили из себя окончательно.       Но сейчас лично ей всё равно (как и всегда, кого она обманывает). Она запрокидывает назад голову, кладя ее на кровать. Смотрит в потолок, улыбаясь как-то бездумно, складывает ладони «домиком» у лица, закрывая нос и рот. Думает, что, кажется, ещё никогда не была настолько счастливой, потому что ощущает это покалывание в пальцах, рвущийся наружу крик радости, который едва удается сдержать; чувствует, как на глазах снова выступают слезы и чертыхается, смеясь над собственной глупостью.       Господи. Ее мальчик. В Барселоне. В клубе, который с самых ранних лет был ее главной футбольной (кроме родной сборной Бразилии, разумеется, тут уже без конкуренции) любовью. Даже куда более близкий как географически, так и духовно, особенно с приходом в основной состав Неймара, «Сантос» она любила не так сильно, как каталонский клуб. А сколько раз сам футболист шутил, хитро прослеживая ее реакцию, мол, «вот попаду в твою Барсу» (далее обычно шло шутливо-собственническое «тогда и болей за них, то есть за нас, сколько хочешь, а до тех пор смотри «Сантос», уж будь добра»), за что тут же получал лёгкий толчок, так контрастирующий с бесконечной гордостью в глазах. Сейчас в этих же глазах стояли слезы счастья. Он, человек, с которым они буквально росли друг у друга на глазах, всегда рядом, став со временем самыми близкими друг для друга; человек, которого она помнит еще совсем маленьким мальчиком, — он теперь играет в одном из лучших клубов Европы.       — Европа…       Она пробует это слово на вкус, аккуратно смакуя его на языке. И замирает. Голову наполняют звуки двигателя. В голове — стучащие по плитке аэропорта колесики чемодана; самолет, начинающий свой рейс. Хлопок двери нового дома в Барселоне — выстрелом в черепе. И голова разрывается кровавыми брызгами каталонского солнца. Она морщится. Хватается за волосы. Поджимается, словно старается исчезнуть, заняв как можно меньше места. Чуть не вскрикивает. И, кажется, почти слышит этот удар первой капли об пол. Тут же лихорадочно вытирает глаза дрожащими пальцами, вдыхает воздух так судорожно, словно век пребывала в вакууме.       Так нельзя. Она должна радоваться за него, а не думать о себе. Нельзя портить праздник.       Когда Неймар возвращается, его встречают улыбкой. И молитвами всем известным богам, чтобы он не заметил блестящих глаз или хотя бы списал это на радость, что вроде бы даже срабатывает. Сначала.       — Так, — она видит, как Жуниньо чуть щурится, смотря на подругу слишком внимательно, и чуть не вздрагивает. Машинально тянется рукой к глазами и останавливает себя, встречаясь с Неймаром взглядом. — Что случилось?       — В смысле, — и всё-таки касается кожи под глазами. Смеётся, — Господи, я, что, всё-таки реву?       Он не верит. Называет ее по имени. Прямо. Строго.       — Я прекрасно вижу, что ты плачешь не от радости, не надо меня обманывать, жалеть или ещё что-то, — подходит ближе, снова усаживается рядом, потому что встать с пола у неё так и не нашлось сил за время его отсутствия. — Что случилось?       Молчание.       Потому что обманывать не хочется, а сказать правду нельзя. И что остается? Только молчать. И думать. Думать много, напряжённо, до скрежета зубов. Решать нерешаемую загадку, выбирать план действий из двух одинаково проигрышных. Она молит о чуде.       — Сколько можно не закрывать двери. Вы не в лифте родились! Ещё раз подобное повторится — и ноги Неймара в этом доме не будет!       И чудо наступает, заваливаясь в дом с криками матери. Жуниор переглядывается с ней, обмениваясь кивками, и оба срываются с места, стремясь побыстрее покинуть помещение. Проносятся мимо обоих родителей — матери и отчима. Девушка успевает даже что-то резко ответить, не останавливаясь, прежде чем они оказываются на улице.       А после — сразу у него. Она целуется два раза — в широком бразильском родственно-эмоциональном жесте — с сеньорой Гонсалвес, улыбается, разговаривает негромко, но свободно-привычно, обменивается парой реплик с Рафой, которую обнимает. И терпеливо ждёт, пока колкий взгляд Жуниньо перестанет искать подвох. На её счастье в дом заходит Неймар-старший. Они обмениваются куда более нарочито-вежливым приветствием, после чего он переключает внимание сына на себя.       Следующие несколько дней она проводит в их семье, помогая Надин и самому Жуниору, чем может. Суматоха стирает из памяти Неймара ее слезы, или, по крайней мере, откладывает их обсуждение на более позднее и спокойное время. Кроме того, она позволяет отвлечься и не думать, становится её временным спасением.       Но спасательный круг рвется двадцать пятого мая, когда она вызывается проводить его в аэропорт. С ним летит отец, чтобы помочь ему обустроиться там, в Каталонии. Надин остаётся в Сантосе. Как и сама девушка.       Ее день начинается, не закончившись. Она впервые за ближайшие пару суток проводит ночь дома, но так и не засыпает, потому что трясёт и качает, пока спокойный и мягкий свет луны заглядывает в комнату. А под утро таки пробивает истерикой. Бурной, безудержной. С зажатым подушкой ртом, чтобы, не дай Бог, не разбудить родителей. Она плачет, потому что существовать здесь, в Бразилии без него, кажется чем-то далёким. Чем-то «не ее». Она привыкла к его постоянному присутствию в ее жизни. Хоть и реже сейчас, но он всё-таки все тот же светлый мальчишка, активный и готовый помочь. И это привыкание губит её. Выжигает изнутри кровавым пламенем.       Около часа она проводит, заламывая себе пальцы и корчась на постели. Ещё час — приводя себя в должный вид, потому что нельзя, чтобы он был расстроен отъездом. Одевается медленно, как на казнь; благо, что время ещё есть. И встречает Неймара, врывающегося с громким выкриком её имени на губах, у двери.       — Тихо ты, — закатывает глаза и на удивление легко смеётся, щёлкая его по носу. Шепчет: — Демоны ада только встали, и вряд ли ты хочешь к ним в котёл, а не в Каталонию.       Они выходят из дома вместе, почти под руку. Он смеётся по пустякам, отпускает шутки, хоть и немного притихая, но не намного, когда они вдвоём садятся на заднее сиденье машины Неймара-старшего. Она улыбается, внимательно смотря на него, как ей думается, в последний раз в течение всей дороги. Ей известно, как это происходит: общение на расстоянии. как правило, постепенно сходит на нет. Особенно, если дело касается футболиста, переходящего в клуб с мировой известностью. И как бы не хотелось надеяться на лучшее, но она не может себе этого позволить.       Прощание выходит скомканным, потому что Неймар опаздывает. Они лишь обнимаются, пока Жуниор на ухо шепчет так, чтобы никто больше не то что не услышал, а и не увидел, что-то вроде:       — Как обустроюсь там — напишу или позвоню тебе. Не пропадай у меня, ладно? Посмотрим, смогу ли я отца уговорить, чтобы взял тебя с собой, как поедет. Если, конечно, у тебя не будет дел, — и говорит это так по-особенному мягко, что она не выдерживает, утыкаясь в его плечо и почти только на уровне догадок понимая, что плачет. — Эй. Клара. Клара, перестань, иначе я точно все контракты разорву и останусь с тобой.       Он улыбается, соприкасаясь своим лбом с её, пока она быстро вытирает слёзы пальцами и хмыкает, закатывая глаза. Времени на то, чтобы её ещё успокаивать сидеть, нет, она понимает. И отступает.       — Прости.       Неймар в ответ лохматит ей волосы.       И всё.       На этом всё заканчивается: он уходит дальше, а Клара едет домой. Благо, Надин подвозит её прямо до порога, предварительно интересуясь, не хочет ли она зайти к ним. Хочет, но сил в себе не находит, потому и отказывает вежливо, с улыбкой объясняя это каким-то сущим бредом вроде: «Такие потрясения ещё надо переварить».       Не надо ей ничего переваривать — только лечь в своей комнате и не двигаться. Лежать вот так плашмя пару-тройку дней, недель, месяцев, лет. И сердце обрывается, падает, кажется, куда-то вниз, с грохотом и стуком разбиваясь о каждое препятствие. В ушах — гул самолёта, заставляющий её морщиться. Клара дышит тяжело, падая на кровать, даже не позаботившись о том, чтобы закрыть дверь. Заламывает себе пальцы и до крови закусывает губу. Выдыхает. Ей на работу сегодня во вторую смену. Нельзя расслабляться. Никак нельзя.       Но в голове туманными пятнами — прошлое и настоящее, всё сплетается хаотично одноцветными нитями, и сознание перестаёт воспринимать реальность, надеясь на чистую автоматику. Изображение перед глазами сливается, а уши закладывает как под водой. Она тонет.       Нельзя было так привязываться.       Нельзя было.       Нельзя.       — Что, уехал твой ухажёр?       — Дверь в наш дом теперь наконец закрыта будет.       — Выглядишь ты, конечно, как призрак…

Sol, 18:47: «Ребёнок, я в Барселоне. Пока только до отеля добрались, а я уже умираю, добейте».

      Kid, 18:48: «Ложись спать, солнце. Вы уже не пойдёте никуда сегодня, я надеюсь? Тебе надо акклиматизироваться, побудь в номере. Максимум, выйди на балкон, если он есть».

Sol, 18:52: «Нет, естественно. Отец не настолько торопится, чтобы в первую же секунду везти меня к акулам «Барселоны». Завтра пойдём, буду держать в курсе.:) Да, чувствую себя паршиво, так что слушаюсь и повинуюсь, Ваше Величество. Пойду спать. И ты тоже ложись, а то знаю я твою переживающую сущность. Спокойных снов, ребёнок».

      День. Второй. Третий. Лучики света сквозь самолично заколоченный гроб — звонками и сообщениями в старом телефоне. Радостно-светлый голос и лучистые глаза — сейчас только с ней Неймар может себе это позволить, как однажды неаккуратно роняет в разговоре. А перед глазами только старая плёнка настоящей реальности, которая, кажется, взята откуда-то из параллельной вселенной. Работа — дом — лежать в темноте — заснуть под утро на час — работа. Держать лицо и вести себя, как обычно. Брать дополнительные смены до изнеможения, чтобы иметь возможность заснуть. Вспоминать последний школьный год — самое спокойное, как ни удивительно, время, когда единственной проблемой были экзамены.       Она срывается шестого июня, когда очередное утро встречает её давящими усмешками матери и отчима, следящих за ней в четыре глаза и бросающих вслед горькое на вкус: «Господи, да сколько можно по этому убиваться!». Подаёт заявление на увольнение, которое принимают достаточно быстро, и заявление со всеми документами на шенген.       А уже через двенадцать дней, едва получив на руки заветный документ на заветные девяносто дней, ничего никому не говоря, садится на первый же рейс до Барселоны, благодаря всех возможных богов за те самые внеурочные смены, которые, естественно, отдельно оплачивались и позволили ей неосознанно накопить средства.       Всё остальное — смутно, скомканно и сумбурно. Проходит регистрацию на автопилоте, поднимается по трапу в салон самолёта на автопилоте, летит на автопилоте. Пересадка где-то в Лиссабоне, кажется, проходит вообще почти в бессознательном состоянии. В голове — пустота, мысли по углам разбежались, боясь даже вылезти. Единственное, что свежо в памяти — паника, когда останавливается на выходе из аэропорта так резко, что идущая следом женщина врезается в спину, заставляя вздрогнуть и извиниться на английском, отходя в сторону. Клара приходит в себя, оглядываясь с ужасом на окружившие её пейзажи: всё выглядит слишком нереальным. Невозможным. Господи, что она натворила?!       Дрожащими пальцами набирает на экране телефона смс: «Солнце, пожалуйста, скажи, что ты дома, умоляю». И садится на какое-то бетонное возвышение у входа, устало выдыхая. Провожает взглядом заходящих и выходящих людей, пытается понять систему и высчитывает, хватит ли ей денег на обратный билет. Приходит к выводу, что на самый дешёвый, может и хватит, когда телефон бодро пиликает.

«Не, на базе, осваиваюсь, освобожусь часа через полтора, но ты можешь звонить или писать, я отвечу. Что-то случилось?»

      Да, Неймар. Да. Случилась глупость. Невыразимая и огромнейшая глупость. Клара бросает взгляд на таксистов, кружащихся неподалёку, а потом с трудом находит остановку автобусов, сверяясь с навигатором, и мысленно пересчитывает наличные евро, которые обменяла сразу же при выходе из самолёта. Путь на автобусах дешевле, но дольше и запутаннее, с таксистами — хоть и дороже, зато отвезут быстро и до двери. Впрочем, осторожность не помешает. Она закидывает рюкзак за плечи, а относительно небольшую ручную сумку, вешает на сгиб локтя, аккуратно отправляясь к остановке.       «У тебя дома никого нет?»       Да, было бы весьма неудобно, встреться она с его девушкой, например, в его же доме, куда заявиться так эгоистично и непродуманно. Господь, Клара, развернись, пока не поздно!

«Так, ты начинаешь меня пугать. Нет. Дома никого. И быть там никого не может. Что случилось? Почему ты вообще об этом спрашиваешь?»

      А дальше — снова туман и снова это почти бессознательное состояние. Ожидание. Восемнадцатый автобус (по крайней мере, «N18» она трактует именно так). Шестнадцать остановок до университетской площади. Пересадка на седьмой. Двадцать одна остановка до «Av. Pedralbes — Bisbe Català», кажется, как-то так она называется, Клара видит только сочетания букв, сверяясь, не вдумывается и не запоминает. В любом случае, дальше приходится идти пешком. Скорее всего, она сделала лишний крюк, и можно было добраться гораздо быстрее, но сейчас ей плевать. Клара даже по сторонам не особо смотрит, не видя окружающего ландшафта, залитого тёплым каталонским солнцем. Проходит круговую площадь, чуть не попав под машину из-за пресловутой пелены перед глазами и выслушав пару-тройку интересных выражений, значения которых, на своё счастье, не поняла. И дальше — по Авенида Пирсон до российского консульства, где сворачивает на маленькую дорожку, которая вроде бы считается улочкой, но назвать её таковой достаточно сложно, это скорее разъехавшаяся в ширину велосипедная дорожка.       Останавливается перед воротами, мешкая. Понимает, что зайти без самого Неймара она не сможет, но и стоять на улице не хочет: мало ли, кто-нибудь пустит слухи, они скажутся на карьере Жуниора. Смотрит на наручные часы. Полтора часа прошло точно, пока она неуверенным шагом пыталась добраться до пунта Б в незнакомом городе. В голове вспышкой проносится воспоминание: от базы до дома минут десять на машине.

«Всё, я освободился, минут через пять приеду домой. Теперь ты можешь мне сказать, что случилось? Иначе мне краситься придётся ещё чаще, потому что я, блин, поседею».

      «Ключи от дома у тебя с собой ведь, да? Искать бесполезно — только тебя ждать?»

«Да, естественно, не кину же я их у калитки» «Погоди. В смысле «искать»? Только не говори, что ты сейчас стоишь у моего дома».

      «Если я правильно помню адрес, и не заблудилась где-нибудь по дороге из аэропорта, завернув к дому какого-нибудь боксёра, который даст мне подзатыльник, как только увидит, то да, я стою напротив твоего дома».       Ответа не следует. Она дрожит, запрокидывает голову назад, опираясь на забор, и жмурится от боли внутри, наполняющей, кажется, всё тело, каждую клеточку. Всё должно быть не так. Надо вернуться назад. Господи, она же рушит его жизнь. Голова начинает кружиться, грозя лишить её сознания на неопределённый срок. Осознание в голову приходит, разрезая мозг, как ножом по маслу: у неё нет ничего больше. И если она сейчас увидит эту вынужденность в его глазах, она уйдёт. И лишится последней точки опоры. Или он сам мягко попросит её уйти.       Клара цепляется за что-то, только бы не упасть и не потеряться окончательно, когда слышит приближающийся гул мотора и дребезжащий звук дистанционно открываемых ворот, бьющий по голове сильнее кувалды. Вставать не хочется. Вообще, если быть честной ничего не хочется, кроме как сидеть вот здесь вот. Потому что она не заслуживает заходить в его дом. Потому что она нежеланный гость.       — Боже, ребёнок, как тебя угораздило-то! — Неймар подхватывает её, заводя за ворота, которые быстро закрывает за собой, оставляя автомобиль прямо перед ними на территории дома, не загоняя его в гараж. «Значит точно повезёт меня обратно в аэропорт», — проносится неосознанно в голове. Но сил хватает только на то, чтобы делать то, что говорит Жуниор. — Аккуратно, здесь порог. Давай-ка сумку. И рюкзак. Вот. Так лучше. Пойдём, я тебя отведу в спальню, ты хоть выспишься. Не возражай, бога ради! Ты на ногах еле стоишь, мне ещё обмороков твоих не хватало. Поспишь хотя бы немного, и мы поговорим, окей? Забились?       Слабый кивок в ответ. Её, вечно мёрзнущую, — он помнит — окутывает мягким облаком одеяло, пахнущее чем-то свежим, но запах она различать не хочет и не может. Только открывает уже мутно-сонные глаза и смотрит прямо на Жуниора.       — Прости, что приехала. Я уеду, если хочешь. Или найду квартирку где-нибудь в пригороде подешевле. Просто там сложно, я там не смогу. Родители, ты знаешь их… И всё только хуже. Не говори им, что я тут, я сама. Потом… — голос становится всё тише, сумбурные оторванные фразы сложно различить даже ей самой. Клара проваливается в беспокойный сон.       Ей ничего не снится. По крайней мере, она искренне хочет, чтобы это было так, однако это никоим образом не объясняет, почему она — по ощущениям — через мгновение вскакивает на кровати, дрожа и тяжело дыша, с пеленой перед глазами, которая ещё немного и станет уж слишком неприятно-привычной. И тут же морщится, потому что головная боль ещё не совсем отпустила. Около минуты сидит вот так: неподвижно, с закрытыми глазами и чуть морщась. Приходит в себя.       И наконец открывает глаза, аккуратно смещаясь, чтобы сесть на край кровати. Бросает взгляд окно: на улице уже темно, да и в комнате полумрак, а приехала она ещё засветло. Значит, спала долго. На это её рассудка хватает.       Пол прохладный. Клара делает пару шагов и тянется, проверяя организм на возможность определённых бытовых действий. Спотыкается о не до конца разобранный чемодан, так неряшливо брошенный между кроватью и полузакрытой дверью из спальни. И с мягко-слабой улыбкой поправляет его отодвигая куда-то ближе к стене. Глаза к темноте в незнакомом доме ещё не совсем привыкли, это мешает ей осматривать помещение, но и свет включать не хочется.       Из спальни — в конец коридора, на источник света. Чтобы остановиться перед лестницей в лёгком недоумении: она не помнит, чтобы поднималась на второй этаж, когда её вёл Неймар. Однако аккуратно — не в пример чемодану, о который она споткнулась, — поставленные у подножия сумка и рюкзак говорят об обратном.       На первом этаже светло. Стены какого-то близкого к белому оттенка создавали бы ощущение освещённости даже без горящих лампочек. Клара вздрагивает, когда слышит негромкий шум с, кажется, условной кухни, если правильно помнит по «румтуру», который ей во время одного из последних видеозвонков провёл Жуниньо. Но в попытках прийти на этот шум, видимо, лишь создаёт свой, потому что в дверном проёме возникает Неймар, который мгновенно подставляет плечо, с тревогой следя за её передвижениями.       — Ты могла позвать меня, а не ковылять сама, упрямый ребёнок, — он смотрит с неодобрением, усаживая её на невысокий стул и отстраняясь, чтобы вернуться куда-то в сторону плиты. — Выспалась хоть? Тебе таблетку, может, дать?       — Я похожа на совсем беспомощного инвалида? — она дёргает плечом и хмыкает, когда получает в ответ ироничное «ну вообще-то есть немного». Вылавливает сочетание знакомых движений и знакомых продуктов. Чуть щурится. — Что ты делаешь?       Неймар оборачивается с таким потерянным видом и одновременно широкой улыбкой, почти смеясь над собой, что заставляет её вопросительно вскинуть бровь, столкнувшись взглядом.       — Ты не поверишь… Я хотел сделать тебе фейжоаду*. И, кажется, налажал. Не смотри на меня так, я на подсознанке чувствую, что что-то не то делаю, хотя только рис сварил и фасоль с мясом на плиту поставил.       Готовка никогда не была сильной стороной Жуниора, однако он всё-таки мог готовить несложные блюда, к которым фейжоада и относится: она вообще готовится чуть ли не сама, где там можно запутаться? Клара встаёт со стула, подходя ближе. Вливается в процесс, сразу же неосознанно отставляя с плиты сваренный рис (в голове голосом отчима: «Ещё раз оставишь все кастрюли на плите, и останешься без ужина»). Всё выглядит нормально, разве что фасоль…       — Доктор, я, кажется, нашёл проблему, — впервые за долгое время смеётся, подцепляя одну из фасолин ложкой. — Ты ведь их не замачивал, да?       Неймар качает головой и прыскает, запрокидывая голову, пока Клара цокает и закатывает глаза, но всё так же искренне улыбается. Отстраняет Жуниора от плиты, разворачивая его и легко подталкивая в сторону стула. С молчаливого согласия начинает делать всё самостоятельно. Слышит смешок чуть позади.       — Я безнадёжен.       — Эй, брось, я тронута. Ты хотя бы попытался, — оборачивается на секунду, чтобы хитро улыбнуться и встретиться с взглядом из разряда «ты сейчас серьёзно?». Всё такое знакомо-родное. Привычное. Словно так и должно быть, словно они и должны вот так вот со смешками перебрасываться репликами в процессе готовки. Клара даже почти забывает, что всё до безумия неправильно, и они не в Бразилии, а в чёртовой Барселоне, в доме, куда она так нагло ворвалась. А когда вспоминает, тут же отворачивается, морщась. Выбирает из кастрюли с фасолью, которая не успела нагреться, а значит можно просто поставить её куда-нибудь отмачиваться, всё мясо. — Напомни мне, какие продукты тебе диетологи рекомендовали для набора веса, я уже просто не помню, что там кроме мяса и рыбы?       — Ещё пара кусочков мяса и рыбы, — хмыкает в ответ Неймар, почти одновременно с самой Кларой. — Помню, что там злаки были, зелень какая-то. Морепродукты точно, пасты. Почти всё, что в холодильнике лежит, вот как раз нужное.       Когда она открывает холодильник, то понимает, что легче было перечислить, что там не лежит. Вздыхает, подумав о том, что постарался скорее всего Неймар-старший перед тем, как уехать. Взглядом натыкается на баночку ананасов, стоящую с краю, и даже почему-то не особо удивляется, зачем она вообще была куплена и почему стоит в холодильнике.       — Как тебе идея ничего не выдумывать и к рису просто курицу в ананасовом соусе потушить? — снова оборачивается, закрывая холодильник, и получает утвердительное «идеально вообще, я успел забыть про ананасы». Улыбается снова, словно с ним может быть иначе. Бурчит наигранно. — Чудненько, тогда вставай и иди сюда, будешь поварёнком. Расселся он там королём, посмотрите на него.       Следующий час или около того они проводят за готовкой. В буднично-домашней атмосфере режут ингредиенты, помогая друг другу и перебрасываясь какими-то бредовыми шутками, потому что куда без них. И всё это, разумеется, можно было сделать куда быстрее, особенно в четыре руки, но не особо-то и хочется торопиться, потому и за стол они садятся позднее, чем могли бы.       — Тебе придётся часа три не спать после позднего ужина, — тянет звуки Клара, аккуратно садясь напротив Жуниора, который уже вовсю поглощает еду, со своей тарелкой. Неймар в ответ ишь с набитым ртом мычит что-то не особо понятное. Выглядит это всё умилительно, как дома,, но при этом отдаёт горчинкой, которую невозможно просто взять и выпустить из внимания. В голову снова возвращаются прежние мысли, и Клара почти жалеет, что не приняла предложенные таблетки, хоть и не знает, что у него вообще в аптеке есть на данный момент. Глаза тускнеют. — Прости, что я приехала.       — Ты меня буквально накормила, я бы скорее заказал что-то готовое на дом, чем запаривался сейчас с готовкой. Да я тебя готов расцеловать за такое, — ему весело. Ей — больше нет.       — Я серьёзно. Не знаю, что на меня нашло, — она пожимает плечами, отводит взгляд. Аппетит пропадает быстро. — Мне не надо было…       Неймар поднимает глаза, чуть щурится, отставляя тарелку, и подаётся вперед, руки в замок на столе складывая. Вздыхает, подбирая слова.       — Клара, если ты сейчас не прекратишь это самоуничижение, то отправишься ночевать на улицу. А это, знаешь, так себе идея несмотря на тёплый климат, — пауза, за время которой он пожимает плечами и смягчается. — Ты приехала. Всё. Успокойся. Значит, так надо. Устроим тебя здесь. На сколько у тебя виза?       — Девяносто дней… Три месяца…       — Ого, повезло! Нечасто сразу на девяносто дают. В общем, выучишь основы языка за три месяца и как раз поступишь в университет или на курсы, я вообще без понятия, что тут по образованию, — разберёмся. Тебе, как следствие, оформят учебную визу, и всё вообще прекрасно будет, — Неймар говорит уверенно, без какой-либо даже мало-мальской слабины в голосе, почти беспечно, если бы не так твёрдо. Кивает на тарелку со смешком. — Ешь давай, иначе кормить тебя буду сам и насильно…       — А жильё? — у неё всё ещё сказанное в голове укладывается, и глаза почти слезятся, который раз за такое короткое время, потому что шанс остаться появляется. Неплохой шанс, в который верится с трудом. — Я же не буду у тебя жить всё это время. Надо было тебя хотя бы предупредить заранее.       — Ребёнок, здесь пять спален, мы можем вообще не пересекаться, если ты вдруг этого захочешь, — он обводит руками пространство вокруг со смешинкой в глазах, которая частично заражает и Клару. Смеётся. — Если будешь готовить нам — тебе вообще цены не будет. Поступишь на высшее — будем уже квартирку искать.       — Ней, у меня за плечами публичная бразильская школа, — мягкое замечание в качестве напоминания, но она видит, что он не «впечатлён». — Какое мне высшее?       — Тебе напомнить, с каким отрывом ото всех по баллам ты сдала эти проклятые ENEM**? Или сама вспомнишь и успокоишься уже наконец. Язык пока учи со мной вместе — на этом приостановимся в решении проблем. Всё по мере поступления.       Было странно слышать от него подобные монологи. Странно, но так удивительно привычно. Это уже многим позже они выработают иные модели поведения, почти противоположные, а сейчас она сидит перед ним без хитинового покрова, а он берёт ответственность за них обоих на себя, потому что понимает, что из такого состояния её надо выводить, как можно быстрее. Обещаниями и их выполнением. Теплом. И он не спрашивает ничего о причинах-поводах приезда, не комментирует вслух её состояние, хотя и обеспокоен тем, что её могло до такого довести, не детализирует историю, заставляя рассказывать всё в подробностях. Всё это само собой узнается потом, естественно. Сейчас не до этого. Всё по мере поступления.       — Ты можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь. Я рад, что рядом будет кто-то, для меня это важно. Я рад тебе.