Полотно

      Посреди зала на стене красовалось полотно, полное красок, но не привлекающее большого внимания рядом с другими, более изящными полотнами того же временного промежутка. Редкие посетители останавливались у этого полотна, чтобы оценить его красоту, и это было оправдано — картина будто бы излучала ауру, но не спокойного наслаждения и созерцания, а страстного любования, нежного поклонения и обожествления изображенного Принца. На позолоченной табличке слева от полотна обозначалось название картины и примерный временной промежуток создания.       Юноша, что стоял напротив этого полотна уже довольно долгое время, чем привлекал внимания больше самой картины, внезапно подошел ближе и коснулся позолоченной таблички. «Наследный принц в облике Бога Войны».       Хуа Чэн отличался от других работников музея своими умениями. Его почитали за опыт и мастерство, хотя выглядел молодой человек подобно студенту старших курсов — лицо, хранившее черты юношеской насмешки и максимализма, небрежно причесанные короткие волосы, бейдж, что всегда был спрятан в нагрудном кармане красной как листья клена рубашки, нелепые тяжелые серебряные браслеты, что выглядывали из-под рукавов, выглядя при этом абсолютно естественно, красное кольцо, что тонкой нитью сидело на пальце, и даже накинутый на плечи халат, что никогда не был застегнут. Всё это в сочетании с его природной обаятельностью и изящной привлекательностью создавало образ ленивого небожителя, который забежал в мир людей на пару минут и задержался в музее растолковать желающим сущность бытия. Иначе объяснить его познания было никак нельзя.       Хуа Чэн снова сидел в хранилище и лениво работал кистью над одной из статуэток какого-то древнего божества. Если бы его спросили, он бы, конечно, ответил, что это божество — прославленный Бог Войны, который в свое время был очень востребован, особенно среди незамужних дам, но пока что эта информация не была официально доказана или хоть как-то обозначена. Для современных людей это оставалась просто статуэтка неизвестного божества, коих в то время было достаточно много.       Девушка, которая сидела рядом, зарывшись носом в таблички и рукописи, лишь изредка поднимала взгляд на безразличного к своей работе коллегу. Несмотря ни на что, его работа была выше всяких похвал. Чтобы как-то скрасить атмосферу рабочего молчания, девушка прочистила горло и заговорила:       — Господин Хуа Чэн, ваши родители, должно быть, были хорошими историками?       Хуа Чэн вопросительно промычал, не прекращая движения кистью. Из-под слоя пыли и песка постепенно стал появляться образ божества.        — Я читала, что в древнем Китае было несколько непревзойденных демонов, которые были известны среди людей. Их боялись и поклонялись им едва ли не больше, чем небожителям. — Девушка подняла взгляд на Хуа Чэна, но он молча продолжал свою работу. — И Ваше имя звучит так же, как имя одного из Непревзойденных. Хуа Чэн. Собирающий цветы под кровавым дождем.       Хуа Чэн хмыкнул, и на его лице появилась легкая улыбка, будто бы он сам был этим Непревзойденным и сейчас мог отдаться ностальгии по давним временам, когда его имя не произносили иначе чем едва слышным шепотом, с невыразимым ужасом во взгляде.        — Был такой, — проронил Хуа Чэн.       От его реплики кожа девушки покрылась мурашками. Всякий ответ Хуа Чэна оставлял впечатление его личной причастности к каждому историческому событию. Из-за этого в глазах окружающих он только подтверждал свое заочное звание небожителя. Поборов свой внутренний страх перед этим человеком, девушка вновь заговорила.       — Интересно, он был таким же красивым, как Вы?       В данном случае девушка не пыталась выдать это за комплимент, это была констатация факта, — Хуа Чэн отличался среди прочих работников музея своей красотой, из-за чего иные периодически считали кощунством запереть такую дивную картину в старом хранилище.        — Истории тех лет говорят, что Хуа Чэн был уродлив. Уродливее не сыскать, — с легкой ноткой тоскливого признания ответил Хуа Чэн. — Но даже он заслужил толику счастья, ты так не считаешь?       Хуа Чэн посмотрел на девушку и подмигнул ей, отчего та была готова схватиться за сердце. Смутившись, она опустила голову и вновь погрузилась в чтение рукописей, лишь красные кончики ушей выдавали ее смущение.       Хуа Чэн же, закончив счищать первый слой грязи со статуэтки, встал и потянулся. Он по привычке взял со столика свою красную глиняную чашку и набрал в нее черный кофе из автомата.        — Господин Хуа Чэн, Вы, как обычно, на перерыв? — Смутившаяся девушка все же нашла в себе силы задать вопрос, на который тут же получила легкий кивок. — Передавайте привет юноше.       Брови Хуа Чэна изогнулись, когда он развернулся в дверях и прислонился к дверному косяку. Не так часто его можно было чем-то заинтересовать, но это был именно тот случай.        — Юноше?        — Да. В последнее время какой-то юноша стал частенько захаживать, чтобы посмотреть на полотно с Наследным Принцем.        — Вот как, — лишь ответил Хуа Чэн, но в его взгляде появилась некая заинтересованность.       Он развернулся на каблуках и покинул хранилище.       В своё время именно Хуа Чэн был тем, кто обнаружил полотно с Наследным Принцем у некого анонимного коллекционера, и, воспользовавшись своими связями, перекупил полотно в пользу музея. Он любил в свои перерывы и выходные дни взять чашечку кофе или термос с ароматным чаем и рассматривать это полотно в течение долгих часов. Некоторые искусствоведы, наблюдая такую картину, шутили, что на основе этого можно написать еще одно полотно, которое бы называлось «Возлюбленный, потерявший в ходе истории Китая своё сердце». Для Хуа Чэна в этом не было шутки.       Каждый раз, приходя к полотну, он мог лишь наслаждаться изображением своего Небожителя, не имея возможности прикоснуться. Он обводил взглядом длинные тонкие пальцы, вспоминая, как они лежали в его ладони, когда Хуа Чэн вел Наследного Принца в свадебном наряде по лесу. Он с нежностью смотрел в лицо Наследного Принца, воссоздавая в памяти его легкую улыбку и смех. Он не прекращал любоваться светом в его глазах — и мог лишь сокрушаться, что полотну не удалось передать весь тот свет, что излучало его Божество каждый миг своей жизни.       В этот раз он действительно был не один. Рядом с ним стоял юноша, типичный представитель молодого поколения, в подвернутых широких джинсах, в кедах и куртке. Единственное, что могло отличать его от большинства, это небрежно заплетенный пучок и длинные распущенные волосы до середины бедра. Юноша с интересом вглядывался в картину, казалось, завороженный одним фактом существования подобного полотна. Это напомнило реакцию Се Ляня, когда он впервые увидел изображенного для храма Водных Каштанов Дянься. Это воспоминание отозвалось саднящей болью в груди.       Хуа Чэн отпил глоток кофе и, игнорируя рядом стоявшего юношу, вновь обратился к полотну. Се Лянь, Дянься, Наследный Принц.       Хуа Чэн, потеряв в этом мире свою любовь, сначала пробовал искать. Он метался по Китаю, а потом и по всему свету, ища намеки, нити, следы, но все было бесполезно. Он надеялся, что, пусть и не сразу, но и в этот раз Се Лянь вернется — в Небесные Чертоги, а потом и к нему. Однако время шло, люди теряли веру, а Небеса — власть. Небожители умирали. Возвращались на землю, ища спасения, но не находили его — и растворялись среди обычных людей. Времена менялись.       Времена менялись, но Хуа Чэн ждал. Восемьсот лет минули в одно мгновение, затем столько же — а Се Ляня все не было. Хуа Чэн менял личины, оставаясь в мире людей и почти позабыв свои демонические корни. Мир демонов, в отличие от Небес, процветал, но Хуа Чэну уже не было до этого дела. Ни в том, ни в другом мире не было того, кого он искал, а потому ему оставалось лишь жить среди людей и искать в этом нечто, что когда-то привлекло к себе Се Ляня.       Было много вещей в мире людей, к которым стоило привыкать. Прежде всего это касалось быстротечности человеческой жизни. Люди приходили и уходили, а потому Хуа Чэн даже не стремился вступать с ними в контакт и запоминать их имена и лица. Достаточно того, что они помнят его.        — Прошу прощения, Вы же работник музея? — Юноша, что все это время также безмолвно стоял рядом, пока Хуа Чэн наслаждался созерцанием полотна, вдруг повернулся и обратился к своему случайному партнеру по интересам. Хуа Чэн, недовольно поморщившись, все же коротко кивнул. На лице юноши тут же расцвела улыбка, от которой в сердце Хуа Чэна что-то едва ощутимо затрепетало сотней серебряных крыльев, но Хуа Чэн тут же подавил это в себе, сделав глоток кофе и обернувшись к картине. — Вы не могли бы рассказать мне об этом Наследном Принце? Я знаю, что в аудиоэкскурсии есть упоминание о нем, но у меня, к сожалению, едва хватило денег на билет.       Юноша обворожительно улыбнулся, будто бы признание в своем безденежье было для него чем-то настолько обыденным, что стесняться было излишним. Хуа Чэн же подумал о привязавшейся к Се Ляню кличке мусорного божества с едва ощутимой болью за грудиной. Глотнув кофе, он абсолютно безэмоционально рассказал историю о Наследном Принце Царства Сянь Лэ, что был известен за свою бескорыстную доброту, потому в результате вознесся на Небеса. Хуа Чэн рассказывал стандартную историю, которую слышал сотни раз от других коллег, не вдаваясь в подробности, что могли быть известны современникам. Например, он намеренно упустил из своего рассказа ту часть, где Дянься трижды вознесся на Небеса. Но и этого хватило, чтобы его собеседник слушал его, раскрыв рот и ловя каждое слово, так что Хуа Чэн вновь почувствовал налет ностальгии.        — Вот как! — Сказал юноша после окончания небольшой лекции и вновь обратил свой взор на полотно. — Какая красивая история.       За его словами Хуа Чэн почувствовал не столько восторг и восхищение, сколько горечь — словно бы юноша знал истинную историю, и она отличалась от только что услышанного. Хуа Чэн не мог винить его в этом. Ему самому пришлось писать эту историю, четко понимая, что он хочет оставить в умах людей о своем возлюбленном. И пусть это была не вся история, он оставлял за собой право единственного свидетеля рассказывать столько, сколько считал нужным.       И все же, возвращаясь в хранилище после недолгого разговора с загадочным юношей, Хуа Чэн почувствовал в душе некую легкость и вместе с тем тяжесть — будто бы его уличили во лжи, но он не был против.        — Ну как тебе встреча с юношей?        — Он довольно… интересный, — почти плотоядно улыбнулся Хуа Чэн.       В дальнейшем встречи с юношей происходили все чаще.       Хуа Чэн узнал, что он приходит после полудня и обычно задерживается перед полотном, разглядывая его. Пару раз он даже попадал на экскурсии с гидом нечаянным гостем и заинтересованно слушал, но дальше с ними не ходил.       Его интересовало только это полотно. А Хуа Чэн постепенно заинтересовался им, выбирая время для перерыва именно тогда, когда юноша уже был в музее и стоял напротив полотна, разглядывая его в очередной раз.       Хуа Чэн молчаливо стоял рядом. Ему было достаточно такой близости в безмолвии, но, когда юноша задавал вопросы, Хуа Чэн с радостью отвечал на них, наблюдая за изменениями на его лице. Его живая мимика привлекала внимание, будь то улыбка или недоверие — порой оно так и сквозило в нахмуренных бровях или поджатых губах, а глаза лучились необычайно теплым светом. Такой свет за время своего существования Хуа Чэн видел лишь однажды — и не мог воспроизвести его. Этот свет давал ростки очень глупому человеческому чувству где-то внутри Хуа Чэна. Надежде.        — Как Вы думаете, Наследный Принц когда-нибудь был влюблен?        — Насколько мне известно, он придерживался довольно строгого пути самосовершенствования. Он запрещал плотские утехи, — услышав ответ Хуа Чэна, юноша вздрогнул.       — Да, но… Встречал ли он свою вторую половинку? — Слова юноши отозвались уколом ревности. Эту страницу истории Дянься Хуа Чэн тоже оставлял себе.       Однажды юноша принес Хуа Чэну пакетик ароматно пахнущего чая на цветах. Хуа Чэн ни за что бы не признался, что сохранил этот пакетик и не вздумал его даже распечатывать.       Время постоянно текло, и Хуа Чэн успешно его игнорировал. Ему было приятно находиться напротив полотна в компании юноши, чьего имени он до сих пор не знал. Не знал, но, ему казалось, догадывался.       Девушка, что долгое время была его коллегой, уже успела выйти замуж и уйти в декрет, а Хуа Чэн все также наливал себе кофе из машины и возвращался в зал, где его неизменно ждал юноша — каждый день работы музея, после полудня. Им не надо было даже договариваться, они просто встречались напротив полотна, иногда разговаривали, иногда молча наслаждались картиной.       Коллеги Хуа Чэна иногда шутливо называли эту картину «Возлюбленный, нашедший своё сердце напротив истории Китая».       И им никогда не догадаться, что так оно и было.