Перемирие

      Сасаки останавливается перед дверью студии масок и долгую минуту не решается войти, вглядываясь в переливы лака под светом тусклого жёлтого фонаря. Он был здесь так давно, что, кажется, это осталось где-то в прошлой жизни (как и в позапрошлой, и в жизни до неё). Но сколько бы он ни перерождался, студия оставалась для него тем местом, в которое хочется прийти с вопросами, даже если ответы на них будут слишком расплывчатыми.       Подняв руку, Сасаки наконец стучит и открывает дверь, входя внутрь. В этот раз Ута не прячется: сидя у рабочего места, он лишь поворачивает к нему голову и стягивает наушники, радушно улыбаясь. Вопреки его выражению лица Сасаки становится не по себе: его словно сканируют, пронизывая взглядом насквозь и сразу находя слабые места. Накатывает желание развернуться и уйти, но глупая вежливость не позволяет.       — Удивлён, что вы ещё открыты, Ута-сан, — выдавливает он.       — Только для дорогих клиентов. — Ута улыбается шире, совсем по-лисьи, и плавно указывает рукой куда-то вглубь, приглашая пройти.       Не раздеваясь, Сасаки ступает по шахматной плитке вдоль манекенов, обходит рабочий стол, на котором лежат наброски, тюбики с краской, иглы и катушки с нитями, и замечает в тёмном углу кресло. Сев в него, он скрещивает руки на груди, забрасывая ногу на ногу, и оглядывается. С этого места студия смотрится непривычно: она будто поглощает страхи и волнения вместе с телом, забирая всё и оставляя взамен лишь вакуум. Тишина, шуршащая в ушах, не прерывается ни тиканьем часов, ни дыханием — абсолютно мёртвая.       — Что привело тебя сюда на этот раз, Сасаки-сан? — Бесплотный голос Уты идеально сливается с тишиной, будто его и нет. Как и «Сасаки Хайсе».       — Вернувшиеся воспоминания.       Ута слегка наклоняет голову, но не выглядит удивленным — рано или поздно это произошло бы, он и сам приложил к этому руку, отправив маску.       — Сочувствую.       Сасаки криво усмехается. В его ситуации и правда было лучше счастливое неведение.       — Я вспомнил больше, чем хотел бы, а сегодня узнал больше, чем следовало, — продолжает он, сцепляя пальцы в замок на коленях.       — Знание правды уберегает от лжи, — где-то фоном, будто вовсе в его голове, отзывается Ута, продолжая разрисовывать красками гладкую поверхность маски.       — Правда в том, что мне все время лгали и продолжают лгать, не оставляя и шанса что-то изменить.       На это Ута не отвечает, давая в полной мере подумать об этом ещё раз наедине с собой.       — У меня новый напарник, — проще начинает Сасаки, откидываясь на спинку кресла.       — А те милые ребята, с которыми ты приходил?       Сасаки кривится и склоняет голову, потирая подбородок, чтобы не было слышно скрипа зубов. Он мгновенно напрягается в кресле, и Ута, заметив это, переводит тему обратно:       — И как вам вдвоём работается?       — После того, как я узнал, что он начал всё это, сбросив балки в том злосчастном переулке, не особенно хорошо.       — Оу.       — Но ненамного хуже, чем раньше.       — Как ты это выяснил? — Ута смотрит на него второй раз за вечер — из вежливости проявляет интерес.       — Поставил диктофон в камере Такацуки-сенсей.       — Забавно, — тянет Ута, и голос расползается шёпотом по маскам на стенах.       — Ничего забавного. — Сасаки отрезает жёстко, будто вместо связок у него в горле стальные лезвия ножниц. — Следователь-гуль и по совместительству твой напарник — это ни капли не смешно.       — Ну, тогда, думаю, вы с ним квиты.       Ута расплывается в такой улыбке, что Сасаки хочется забыть все предыдущие встречи с мастером масок и хорошенько врезать ему за жестокие (не)шутки. «Правда глаза колет?» — читается насмешливое в его выражении лица, и Сасаки трёт веки под стёклами очков.       — Я снова не знаю, что мне делать, — устало признаётся он.       — Если ты поймал кого-то на лжи, то есть несколько вариантов. — Ута жмёт плечами, снова натягивая на лицо безразличие. — Искать правду или же игнорировать ложь.       — И какой вариант верный?       В дверь неожиданно стучат, но, не дождавшись ответа, открывают её нараспашку, впуская прохладный осенний воздух. Сасаки невольно вжимается в спинку кресла, а после холодеет изнутри: звонкий голос, прорезавший студию, оказывается до боли знакомым.       — Добрейший вечерочек, Ута-сан!       Фуруты сразу становится слишком много, он заполняет собой всё отведённое пространство, будто ядовитый газ, отравляя своим присутствием воздух. Сасаки стискивает зубы до боли в дёснах и сжимает когтистой рукой в перчатке собственное предплечье, наверняка оставляя под рубашкой синяки. Это немного заглушает взорвавшуюся в груди злость, и он молча смотрит на Уту. Тот выдерживает его тяжелый взгляд и вкрадчиво спрашивает:       — И что на этот раз побудило тебя прийти под занавес дня?       — Бутылка отличного кровавого вина, — весело отзывается Фурута, вешая пальто на крючок и разглаживая на нём складки. — Разве не хороший повод?       — Смотря в честь какого праздника.       — Мы с моим дорогим командиром стали ближе. Представляете, он узнал, что я тот, кто начал его трагикомедию, да к тому же ещё и гуль, и даже бровью не повел. Ну разве не умилительно?       В подтверждение своих слов Фурута смеётся, и его недобрый хохот дребезжит в ушах, едва ли не разрывая барабанные перепонки. Сасаки сжимает свою руку так, что давно сломал бы, будь она человеческой. Клоунский смех обрывается, будто его обладателю отрубили голову гильотиной.       — Почему же вы молчите, Ута-сан? — вкрадчиво спрашивает Фурута. — Разве это не смешно? Ваше безразличие бесит. — Он подходит ближе, и Сасаки внезапно ощущает себя так, будто его раздели и вывели на сцену огромного театра, заполненного зрителями.       — Я бы посмеялся, но уже дважды за сегодня слышал эту шутку, — миролюбиво отзывается Ута.       Фурута встречается взглядом с Сасаки и замирает, не дойдя до стола пару шагов. Его белая рубашка вздымается от судорожного вдоха, по отвратительно улыбчивому лицу бежит рябь, а потом он как ни в чём не бывало радостно восклицает:       — Вот так совпадение! Не ожидал вас здесь увидеть, Сасаки-сан! — Фурута зубами выдирает пробку из бутылки, выплевывает её на пол и пьёт прямо из горла. Сасаки кривится ещё и от этого.       — Что ты здесь делаешь? — цедит он. Ситуация никак не укладывается в голове. Очередной розыгрыш жизни выходит слишком жестоким.       — Решил проведать старого друга, а вы? — Фурута в мгновение ока переводит стрелки — одна из его худших черт. — А хотя не отвечайте, вы ведь по тому же поводу. Обожаю встречи старых друзей! Не думал, что и вам такое нравится, Ута-сан. — Он кладёт руку в красной перчатке ему на плечо и сжимает его, глубоко впиваясь ногтями. Жест никак не вяжется с ласковой улыбкой и елейным голосом.       — Я не думал, что так выйдет. — Ута подвигает чашку из-под кофе к Фуруте. Тот берет её, брезгливо оглядывая, и, вздохнув, щедро плещет вино. По студии разносится сладкий запах крови.       — В таком случае, Ута-сан, вам пора вешать табличку Занято/Свободно вместо Открыто/Закрыто, — замечает он.       — Что бы ни было написано на табличке, ты всё равно проигнорируешь это.       — Какая жалость, — отмахивается Фурута и неосторожно дёргает рукой, так что вино плещется через край. Ута слишком поздно пытается отпрянуть, но тёмно-красные капли всё равно ложатся на его одежду, почти законченную маску и с плеском касаются плитки.       В воздухе повисает невысказанное ругательство.       — Ой, — выдаёт Фурута и ставит чашку на столешницу, оставляя полукруглые разводы, — сейчас уберу.       Он хватает со стола первый попавшийся набросок и опускается на колени перед Утой так быстро, что тот даже не успевает опустить руки. Его фигура целиком скрывается под столом, и слышится только шорох бумаги по плитке. Ута смотрит вниз с таким видом, как будто не определился, стоит ли уже дать Фуруте ногой в челюсть или всё же досмотреть, чем это закончится.       — Вам ещё на штаны попало, — раздаётся голос Фуруты. Ута облокачивается на стол и подпирает голову кулаком. — И знаете, это вино довольно дорого мне обошлось, будет обидно, если оно так пропадёт.       Снова шорох, и Ута резко вдыхает, едва хмуря брови.       — Нимура-кун, что ты делаешь?       — Убираю, — глухо отзывается Фурута и мычит что-то невнятное. Ута прикрывает глаза и выдыхает. — Очень вкусно, между прочим, даже если слизывать с вас.       Из-под стола всё чаще доносятся едва слышные полустоны и вздохи, а лицо Сасаки начинает гореть от злости. Ута тянется к чашке с вином и отпивает, быстро облизывает губы и пристально смотрит вниз, даже не собираясь останавливать Фуруту, как будто подобное поведение давно в порядке вещей и в нём нет ничего такого.       Да ни черта подобного.       Резко встав, Сасаки обходит стол, намереваясь покинуть этот фарс и навсегда забыть дорогу в это место, но замирает, бросив на них презрительный взгляд. Фурута сидит меж разведённых бёдер Уты, склонив голову к самому его паху, и цепляется за них пальцами в красных перчатках, делая что-то, от чего у Сасаки одновременно стынет и кипит кровь. Так открыто, так бесстыдно.       Так пошло.       — Ты отвратителен, Фурута, — шипит он, и Фурута оборачивается, демонстрируя довольную улыбку на влажных от слюны губах. Точно так же он улыбался, когда встретил Сасаки в коридоре после допроса Такацуки-сенсей. Все сдержанные тогда чувства — смятение, ярость и безысходность — снова подкатывают к горлу удушливой волной, и, не отдавая себе отчёт, Сасаки делает шаг вперёд, занося руку для удара, который точно сломает этому ублюдку челюсть.       Кулак не достигает Фуруты — его сбивают резким движением, так что запястье начинает ныть. Сасаки смотрит на Уту с удивлением и возмущением одновременно — видел же, как тот уже давно хотел сделать то же самое.       — Моя мастерская не место для бессмысленных драк. — Он плавно встаёт с табурета, глядя Сасаки прямо в глаза. На горле петлей стягивается стыд, но Сасаки стискивает зубы и не подаёт вида. — И раз вам обоим не повезло встретиться здесь, боюсь, придётся помириться.       Голос отвратительно сладкий и бархатный, травит изнутри и подчиняет, хотя Сасаки сопротивляется изо всех сил.       — Как мило с вашей стороны, — в тон Уте тянет Фурута и поднимается с колен. Смерив Сасаки взглядом через плечо, он отворачивается. — В таком случае, может, вы нас и помирите?       Резко переместившись Уте за спину, он толкает его вперёд, и обжигающий выдох с запахом кровавого вина ложится Сасаки на лицо, а жар чужого тела проникает сквозь плащ и рубашку. Сасаки сглатывает и едва удерживается от того, чтобы облизать мгновенно пересохшие губы: Ута слишком близко, хочется отойти на шаг и вылететь из этого проклятого места с ответами, которые ведут прямиком в ад, но тело не слушается — связь с инстинктом самосохранения потеряна.       К нему на плечи опускаются руки, гладят по ткани чёрного плаща и останавливаются, немного сжимая. Ута смотрит в глаза, но его собственные пусты и безразличны — он думает о чём-то своём.       — Разве это не хороший шанс узнать друг друга получше? — шепчет он отстранённо и фокусирует взгляд на Сасаки. Верхняя пуговица на плаще расстёгивается от одного движениях ловких пальцев, и внутри всё холодеет — мысли бьются в черепной коробке, как обезумевшие насекомые, зажатые в венериной мухоловке. — Всё равно терять больше нечего.       Уголки губ Уты приподнимаются, взгляд становится ласковым, чересчур понимающим. У того, кто трижды терял иллюзию счастливой жизни, нет даже желания жить дальше, не говоря уже о чести и морали. Пуговицы плаща продолжают расстёгиваться — Ута нагибается, освобождая их из петель все до единой, а после смотрит снизу вверх, совсем как в первую их встречу, будто пытается добраться до самой сути.       — Поэтому вполне можно немного расслабиться. — Он выпрямляется и кладёт ладонь на затылок — такую горячую, что прикосновение обжигает и снаружи, и изнутри, — и целует неожиданно, что Сасаки резко выдыхает через приоткрытый рот и сжимает кулаки, но так и не бьёт.       Ута снова и снова неторопливо дотрагивается до него губами, и Сасаки закрывает глаза, отказываясь воспринимать реальность. Сквозь черноту проникают неясные шорохи, короткие смешки — раздражающий звуковой мусор. Прикосновения тоже неприятны — они скребут ножом по стеклянному колпаку личного пространства, бесцеремонно пытаясь проникнуть сквозь него, плавят его и оставляют жжение на коже — а тело так некстати отвечает, расслабляясь всё больше.       Как давно ему причиняли удовольствие вместо боли и наносили поцелуи вместо ударов?       Оторвавшись от его губ, Ута утыкается носом в шею, плавно вдыхает запах, только наслаждаясь им, но не пытаясь заполучить. Сасаки приоткрывает глаза и встречается взглядом с Фурутой, но вспыхнувшая до этого ярость лениво переворачивается внутри, отступая. Фурута наблюдает за ними, оглаживая ладонями бёдра Уты, ненавязчиво задирает его майку, обнажая тянущийся поперёк поясницы орнамент татуировок, и надавливает большими пальцами на ямки возле крестца. Красная ткань перчаток контрастирует с бледной кожей, ложится на неё пятнами алой крови, и Сасаки запускает свою руку под майку Уты, царапая рельеф мышц.       — Если вы позволите… — Фурута расплывается в улыбке и оттягивает край штанов, опуская их вниз. Мешковатая одежда легко соскальзывает с бёдер и падает к щиколоткам, а Ута прекращает водить носом по волосам Сасаки, оставляя на них лёгкие поцелуи, и вкрадчиво произносит ему в ухо:       — Ты немного перебираешь, Нимура.       — Не думаю, — отвечает Сасаки и сжимает ладонь на боку под самыми рёбрами. — Нам очень нужен тот, кто нас помирит.       — Будете нашим связующим звеном, Ута-сан? — в тон ему продолжает Фурута. Он подходит вплотную и прихватывает зубами плечо Уты, несильно, только поддразнивая, а смотрит прямо в глаза Сасаки. — Обещаю, вам понравится.       Сасаки не знает, к кому точно он обращается, что на самом деле значат все эти ужимки и переслащенные слова, но пока между ним и Фурутой стоит Ута, он ощущает себя в сомнительной безопасности. В этот раз не он принимает на себя удар: Ута перешагивает через спущенные штаны, поочередно снимает сандалии и отодвигает всё в сторону.       — Вот и здорово, — Фурута гладит его спину, хваля за послушание, а пальцы второй руки приближаются к лицу Сасаки и касаются его щеки, медленно спускаясь к губам. — Не поможете, Сасаки-сан?       Он растягивает его имя как сладкий моти, а Сасаки не любит сладкое. От красных перчаток пахнет кровью, от вина или нет — как знать. Тонкие пальцы хочется откусить, чтобы они не прикасались и чтобы Фуруте было очень больно, и Сасаки приоткрывает рот, позволяя им проникнуть внутрь. Ткань перчаток быстро нагревается и мокнет от слюны — Фурута с маниакальной тщательностью трётся о язык и оглаживает ряд зубов, а Сасаки жарко выдыхает, позволяя им хозяйничать у себя во рту. Поцелуи Уты становятся более долгими и чувственными, прикосновения сквозь рубашки дразнят желания, и тело бросает в жар. Плащ отчаянно хочется снять, и, будто прочитав мысли, Ута стягивает его с плеч и рук и отпускает, позволяя упасть на пол. Сасаки смыкает губы вокруг пальцев Фуруты и втягивает их внутрь, когда Ута прижимается к нему, потираясь пахом о бедро. Его тело податливо, как гипс, и чувство, что сейчас с ним можно делать почти что угодно, приятно щекочет нервы.       Вытащив пальцы изо рта Сасаки, Фурута с излишним восторгом рассматривает тянущуюся нить слюны и опускает руку. Вздрогнув, Ута до лёгкой боли впивается зубами в кожу на шее Сасаки, шипит и шире расставляет ноги, открываясь для проникновения. Сасаки придерживает его за талию, ощущая пальцами лёгкую дрожь и перекаты мышц, когда Ута пытается встать удобнее, выгибается в позвоночнике и сминает чёрную рубашку, с тихим полустоном закусывая угол жёсткого воротника. Глянув вниз, Сасаки наблюдает, как Фурута одной рукой оглаживает ягодицу под футболкой, а пальцами второй толкается внутрь, растягивая бесцеремонно, нетерпеливо и жадно. Зрелище такое запретное, а вздохи у самого уха такие жаркие и чувственные, что невозможно не поддаться: Сасаки проводит рукой по вставшему члену Уты, сквозь ткань ощущая рельефную головку и ствол, и сжимает ладонь, ощущая пульсацию. Тихий полупридушенный стон вибрирует на барабанных перепонках и отзывается удушливой волной возбуждения. В брюках становится тесно, белье сдавливает эрекцию, делая возбуждение почти болезненным. Сасаки гладит спину Уты, проводя по ней когтями гульей руки, и если бы не два слоя ткани, он непременно оставил бы царапины. Ута жмётся к нему и одновременно подаётся бёдрами к Фуруте, помогая себя растягивать, вцепляется пальцами и влажно дышит, пряча лицо в сгибе шеи. От его волос тянет краской и клеем — токсичный запах дурманит Сасаки хуже наркотиков, позволяя думать, что всё это лишь иллюзия.       Фурута наклоняется и оставляет на плече Уты розоватый укус, шепчет Сасаки в губы: «Всё готово», — прежде чем поцеловать его, проводя языком по зубам и проникая в рот.       Целоваться с Фурутой оказывается значительно приятнее, чем разговаривать.       Слышится звяканье пряжки ремня и жужжание ширинки; Фурута разрывает поцелуй и смотрит вниз, прикусывая раскрасневшиеся губы. Сасаки невольно переводит взгляд туда же и не может отвести глаза, чувствуя, как смущение обжигает лицо: Фурута обхватывает свой член ладонью в красной перчатке и приставляет его между ягодиц, плавно входит, придерживая Уту за выступающие тазовые кости, а затем подаётся бёдрами назад. Тот протяжно выдыхает и, раздвинув ноги ещё шире, смотрит вполоборота подёрнутым от возбуждения взглядом из-под полуопущенных ресниц.       Поддавшись искушению, Сасаки касается губами чёрных вытатуированных букв на шее, складывающихся в полузабытую фразу, проводит языком по слегка солоноватой от испарины коже и кусает её. Ута тихо стонет ему на ухо, напрягаясь всем телом и расслабляясь в такт толчкам Фуруты, дышит всё чаще и тяжелее, вцепляется в Сасаки пальцами до синяков под чёрной рубашкой. Второй рукой он расстёгивает его брюки, дёргано спускает их вместе с бельём и крепко обхватывает горячей ладонью стоящий член. Выдохнув от нахлынувшего возбуждения, Сасаки толкается в неё и прикусывает хрящ проколотого уха, ощущая во рту привкус металла. Сквозь пелену он смотрит на Фуруту, на подсознательном уровне улавливая то, как он сдерживает подрагивающую на губах торжествующую улыбку. Впервые Сасаки, кажется, понимает его: очередная маска Фуруты въедается и в его лицо, будто он зеркало, отражающее истинную суть. Фурута замечает это, захватывает чернотой своих глаз и прислоняется к Сасаки лбом, опуская веки. Они трутся носами, смешивают дыхания, а Ута между ними плавится и накаляет обоих, соединяя их, словно цепью.       К ароматам благовоний, пота и возбуждения примешивается болезненно-знакомый запах крови и RC-клеток. Сасаки широко распахивает глаза и натыкается взглядом на горящий красным глаз с потемневшей склерой. Он резко делает полшага назад — больше не позволяют руки Уты, сжимающие его плечи, — и видит, как за спиной Фуруты извиваются тёмно-багровые щупальца кагуне, напоминающие его собственные. Они тянутся к ногам Уты и опутывают их от паха до самых коленей, обвивают поперёк живота и приподнимают над полом. Подхватив Уту под бёдрами, Фурута раздвигает их шире и глубоко насаживает его на свой член, вырывая короткий вскрик. С кристальной ясностью Сасаки видит, как у края широкой майки, прикрывшей пах, появляется темнеющее пятнышко смазки.       — Присоединяйтесь, Сасаки-сан, — вкрадчиво приглашает Фурута и соблазнительно проводит кончиком языка по шее Уты, не прекращая плавно опускать его и поднимать.       Где-то в голове отчаянно бьётся мысль, что он не должен подходить, но тело само собой делает шаг вперёд, и в животе становится жарко от прикосновений. Сасаки смотрит на приоткрытые от тяжёлого дыхания и полустонов губы Уты и ведёт по ним пальцами в перчатке, оттягивая металлическое колечко. Высунув язык, Ута проводит им по красной ткани, затем игриво прикусывает самый кончик и снова распахивает рот, показывая тёмно-розовую полость. В языке блестит шарик пирсинга, и Сасаки стискивает его между фаланг и тянет на себя, наблюдая, как Ута, влажно выдыхая, подаётся вперёд вместе с ним. Отпустив серьгу, Сасаки проникает пальцами внутрь до самых костяшек, и Ута, прикрыв глаза, начинает с наслаждением посасывать его пальцы, постанывая от каждого толчка.       По телу усиливающимися волнами разливается нетерпеливое возбуждение, предвкушение захватывает все мысли, кончики ушей и затылок горят огнём, а глаза заволакивает марево. Сасаки смаргивает его и вытягивает пальцы изо рта Уты, на ощупь находит вход и несколько долгих секунд пытается проникнуть пальцем вместе с членом Фуруты, но мышцы так туго обхватывают ствол, что это кажется решительно невозможным.       До чуткого слуха сквозь стоны Уты доносится короткий смешок. Сасаки резко поднимает голову и прожигает взглядом Фуруту, который притягивает Уту к себе за подбородок, мокро целует его с языком и шепчет:       — Сасаки-сан у нас такой нерешительный.       Ута слабо усмехается ему в ответ, и Сасаки стискивает челюсть, отрезая всякую жалость. Он жёстко проталкивает пальцы внутрь, и Ута захлёбывается воздухом, а Фурута протяжно стонет и тут же закусывает губу, глядя на Сасаки с мрачным удовлетворением. Его левый глаз, прикрытый чёрными длинными прядями, засасывает своей пустотой, а правый — гулий — полыхает огнём. Сасаки сжимает зубы до скрипа и проникает пальцами всё глубже, не обращая внимания на судорожные вздохи и сорванные стоны, а ещё — на тихие просьбы Уты быть спокойнее и осторожнее и излом его бровей. Он отвечает ему взглядом, полным искренней ярости и желания, потому что всё внутри клокочет от злости на себя и на этих двоих, которые во всём виноваты.       — Уже достаточно, Сасаки-сан, — подмигивает ему Фурута, мило улыбаясь, и Сасаки едва борется с желанием сломать ему нос и заставить захлёбываться кровью. Достав пальцы, он подходит вплотную и обхватывает ладонью свой член, приставляя его к растянутому анусу.       Фурута расставляет ноги шире, чтобы они были на одном уровне, приподнимает Уту на члене и останавливается, давая Сасаки проникнуть внутрь. Тугие мышцы едва пускают внутрь, уздечка отзывается резкой болью, а Ута шипит и выгибается, рефлекторно пытаясь отстраниться, но Фурута крепко держит его, впиваясь в бёдра до синяков. Кольца мышц вокруг двух членов судорожно сжимаются и деревенеют, и Сасаки ощущает, как с каждым миллиметром внутри что-то болезненно надрывается. Ута вскидывает руку и, заведя её за затылок Фуруты, хватает его за волосы, оттягивая их назад. Тот в ответ шипит и выдыхает с коротким стоном.       — Больно, да? — В его интонациях смешиваются раздражение, жалкое подобие заботы и едкая издёвка.       — Заткнись, пожалуйста, — сдавленно отзывается Ута, но совсем беззлобно, даже усмехаясь.       — Ну ничего, потерпите, когда ещё вам такое перепадёт, — отмахивается Фурута и ведёт носом по выбритому виску, обнажая зубы в хищном оскале.       Остатки слюны и кровь смешиваются и служат смазкой, немного облегчая проникновение. Едва войдя до конца, Сасаки останавливается и загнанно дышит, будто преодолел марафон. Внутри всё горит и пульсирует жаром, от ощущений подгибаются колени, эластичные стенки сдавливают, прижимая его к подрагивающему члену Фуруты. Тот смотрит на Сасаки, самодовольно радуясь такой долгожданной близости, на которую всё-таки вынудил пойти, а Ута на контрасте гладит по щеке тёплой ладонью, и Сасаки невольно трётся об неё, как усмирённый зверь. Он подходит ближе и прикрывает глаза, на ощупь соприкасаясь с Утой губами и впитывая дрожащее поверхностное дыхание и отголоски стонов.       Толкнувшись первым, Фурута заставляет их разорвать поцелуй судорожным вздохом. Перед глазами Сасаки вспыхивают искры, и он чувствует, как по левому виску расползаются чёрные каналы: какуган, пробуждённый непривычными ощущениями и эмоциями, отражает глаз Фуруты, будто Сасаки действительно его зеркало. Близость, передающаяся через оголённую кожу, теснота и трение кружат голову, кипящее внутри возбуждение выходит рваными сиплыми выдохами. Сжав ладони на рёбрах Уты, Сасаки давит вниз, толкаясь одновременно с Фурутой, и синхронный стон бьёт в голову, будто в колокол. Ута царапает его загривок ногтями и цепляется пальцами за шею, притягивая к себе — поддавшись, Сасаки подходит ещё ближе, прижимая его к Фуруте. На них слишком много одежды, и она липнет к покрывшимся испариной телам, делая жар вокруг почти невыносимым, но снимать её не хочется — перемирие не значит прекращение войны.       В волосы на затылке вплетаются чьи-то пальцы, и Сасаки, подчиняясь их движениям, слегка наклоняет голову вбок и принимает жаркий глубокий поцелуй. Он ведёт по губам языком и не чувствует металлического колечка, но не обращает внимания, потому что язык с привкусом кровавого вина трётся о его собственный, а дыхание отдаётся в ушах всепоглощающим белым шумом.       Отстранившись друг от друга, они с Фурутой одновременно поворачивают головы к Уте и, оттянув его голову за длинные волосы, выцеловывают шею с ошейником татуировки, входя то по очереди, то вместе. Не сдерживаясь и не спрашивая разрешения, они разрисовывают кожу полукружиями укусов и темнеющими засосами, оставляя на Уте метки снаружи и растягивая его изнутри. Тот отзывается хриплыми стонами и короткими вскриками, когда они с Фурутой вбиваются до конца, кусает губы почти до крови, а в следующее мгновение дышит через широко распахнутый рот. Его закрытые глаза смотрят на потолок, и он тянется вверх, но две пары ладоней в красных перчатках то и дело заставляют его опускаться и биться в судорогах, пронзающих всё тело.       И не похоже, что острие так называемого «перемирия» не нравится насаженному на него главному миротворцу.       В нос ударяет запах гульей крови — Фурута приглушает вскрик укусом, и его член начинает судорожно сокращаться внутри. Скользить по семени Фуруты становится легче, а воспалённое воображение подбрасывает яркие неуместные картинки, от которых лицо начинает полыхать ярче. Через пару толчков Фурута выходит и тяжело выдыхает:       — Дальше сами.       Получив Уту в безраздельное пользование, Сасаки крепче сжимает пальцы на его боках и резко вколачивается в него, преодолевая сопротивления мгновенно сжавшихся на нём одном мышц. Положив вторую руку на плечо, Ута зарывается носом в его волосы и жадно вдыхает запах, кусая за ухо и двигая бёдрами навстречу. Фурута всё ещё держит его с помощью кагуне, не давая достаточной свободы, но его ладони протискиваются между их телами, гладят крупно вздрагивающий торс и расходятся: одна стискивает сосок сквозь майку, другая сжимается на члене и начинает двигаться одновременно с толчками Сасаки.       Переполненный ощущениями, Ута бьётся между ними, а Сасаки и Фурута переглядываются через его плечо, едва ли не подмигивая друг другу и растягивая губы в мрачных улыбках. Недосказанность и взаимонеприязнь, переломленные через призму третьего не-лишнего, заменяются совсем другими эмоциями — Сасаки ловит себя на мысли, что теперь ему и правда плевать на их ложь.       Оргазм обрушивается слишком неожиданно, и от судороги, пронзившей тело, он входит резко и глубоко, замирая и изливаясь внутри. Ута коротко стонет ему на ухо и вздрагивает, а Фурута замедляет движения ладони и целует кожу за проколотым ухом, улыбаясь приторно-сладко и довольно. Вскинув голову, Сасаки вдыхает прохладный воздух и отстраняется, выходя из жаркой тесноты, всматривается в чёрно-красные глаза, прикрытые подрагивающими ресницами, скользит взглядом по покрасневшим губам и мерцающей от испарины коже. В вырезе майки бьётся чёрное солнце.       Кагуне Фуруты распадается в пыль, и Ута встаёт ногами на пол, откидывая сбившуюся на лоб длинную чёлку. Он слабо улыбается, но выглядит непривычно довольным.       — У вас странные представления о перемирии, — тихо замечает Сасаки. Ута склоняет голову набок, аккуратно вытирает его член своей майкой и натягивает его бельё и брюки обратно, застёгивая ремень и заправляя рубашку. Сасаки не сопротивляется.       — Чему только не научишься у людей, — притворно-грустно вздыхает он и разворачивается спиной, беря Фуруту за подбородок.       Его пальцы сжимаются на нём до побелевших костяшек — ещё немного, и треск костей неизбежен, — но Фурута только улыбается в ответ, натягивая свои брюки. В его глазах нет страха — он давно потерян вместе с малейшим здравомыслием и чувством меры, Сасаки уверен в этом. Остаётся только смириться.       — Я принесу бокалы для вина, — наконец произносит Ута и отпускает его. Фурута потирает челюсть и, нагнувшись, подаёт ему его штаны.       — Сделайте одолжение, — просит он вежливо с нотками заискивания. Ута уходит в сторону кухни, проигнорировав откровенное притворство, а Сасаки и Фурута рассаживаются на свои места, готовые к мирным переговорам посреди нескончаемой битвы.