О каблуках, хитрости и нежности

Канда ненавидит каблуки всей своей душой, они постоянно натирали ей ноги до кровавых мозолей, жали и порой выглядели даже нелепо, если бы не всего одна причина. Когда у неё болят ноги, Аллен всегда это видит и, обнимая нежно-нежно, словно самую хрупкую хрустальную статуэтку, поднимает на руки. Она никогда не признает, что ненавидит каблуки, пока можно всегда чувствовать эти объятия и абсолютно безнаказанно утыкаться носом ему в шею, сонно посапывая. Руки сами обхватили шею, тело непроизвольно прижалось к Уолкеру ближе, но она продолжает себе под нос ворчать на то, что если её уронят, она уронит Аллена на луну без скафандра. Синие глаза, цвета самого настоящего горького от соли моря, прищурились, скрылись за чёрными ресницами и в итоге вовсе закрылись. Ноги гудели, впрочем всё её тело и без них тоже болело, гудело и словно наливалось самым тяжёлым металлом из существующих. Сегодня она вновь натёрла мозоль и снова хромая плелась за Уолкером, пока тому это не надоело и он, мягко подняв её на руки, эти каблуки просто взял и выбросил в урну под возмущение Юу, что они стоили баснословных денег и вообще он не имеет права так делать, пока Аллен с нежной улыбкой не поцеловал её в коленку, заставив её удивлённо оцепенеть в его объятиях. Скулы мягко окрасило кистью алого румянца, и она смущённо спрятала своё лицо в его белой рубашке. Она на самом деле рада, что к ней так относятся, рада, что у неё есть этот слишком нежный шутливый придурок. Осень тоже не любила каблуки, пачкала их грязными рыжими листьями и лужами, заливала дождём людей невезучих, которые, как и девушки на каблуках, не захватили с собой зонт. Поэтому осенью в этом маленьком северном городке не было места любым каблукам всевозможных цветов. Лепестковые губы поджались, Юу дулась на Аллена и одновременно была рада, что тот всё ещё носит её на руках. Ей искренне нравится быть в его объятиях, потому что редко кто бы отважился поднять девушку выше себя, пусть и тонкую, как жердь. — Ещё раз увижу на каблуках, на руки не подниму. Глупая, моя Милая, БаКанда, — он легонько и совсем не больно стукнул её по лбу своим лбом, смеясь и целуя её в нос. — Я и без этого буду носить тебя на руках. Юу подняла на него синие-синие глаза, в которых будто бушевало море, самое нежное, тёплое и счастливое. Она чуть нахмурилась, а потом расслабилась и смешливо фыркнула, в душе радуясь, что её глупость наконец… Поняли. — Дурак, сразу бы сказал… — почти еле слышно пробурчала девочка самого синего моря и закрыла глаза чернявыми ресничками. Аллен же насмешливо фыркнул, усадил на скамейку и мягко обнял, пригладив мягкие волосы на макушке. — Вообще-то я говорил. При нашей самой первой встрече. Ты тогда упала прямо на меня, ну и я недолго думая подхватил тебя, ты мне ещё тогда знатного леща запилила, — он смеётся, он улыбается, он кажется неприлично счастливым, сжимая её в объятиях. Канда хмурится, поджимает лепестковые губы и недовольно устремляет пронзительно синий взгляд в серый, цвета сентябрьских дождей и силой возродившихся бушующих небес. В голове множество осколков мыслей. И потом, вырвав из потока самые смелые, тихо вздохнула. — Значит, ты всё ещё будешь носить меня на руках…? Аллен, прекрасно зная, как этот робкий вопрос сложен для маленькой девочки самого тёплого моря, нежно смотрит на неё сереющими глазами и рисует уголками губ самую теплую улыбку, что только просилась на лицо. Всё же Юу не была для него страхом и холодом, она для него была самой тёплой, нежной, любимой, потерявшейся когда-то в этом северном городе девочкой. — Непременно. И… — он состроил невинное выражение лица, — ты сейчас похожа на Цветочек. Канда резко краснеет, щёки вдруг стали цветом напоминать самые спелые черешни и, хмурясь, она бросает. — Да иди ты! Придурок… Вот только на губы просилась самая счастливая улыбка из всех.