Escape and the insidious plan of love

      Ледяной ветер врывался в распахнутое настежь окно, колыхал прозрачные занавески и вымораживал последние частички тепла, еще остававшиеся в тесной кухне. Снежинки кружились в воздухе и оседали на подоконнике, облупленной лакированной столешнице и свитере Дазая, расплываясь маленькими темными лужицами и пропитывая холодной водой одежду. Осаму сидел, опираясь спиной на раму и свесив одну ногу в черную пустоту, и смотрел на горящие вдалеке огни фонарей, вывесок и ярких уличных украшений. Монотонный шум города, долгие гудки автомобилей, нескладное пение пьяной компании во дворе — все это, смешиваясь, превращалось в неясный гул, который неведомым образом убаюкивал суицидника. Но спать здесь было нельзя: падение с двадцать первого этажа смерть не гарантировала, а вот тяжелые увечья и инвалидность — да. А в постели вся сонливость мигом исчезала, заставляя Дазая часами ворочаться и ждать, когда же сон, наконец, придет. — Подхватишь воспаление легких — могут не вылечить. Медицина тут слабая.       Дазай вздрогнул от неожиданности и опасно покачнулся, но смог вовремя ухватиться за раму и снова расположиться на подоконнике, на этот раз полностью.       Щелкнул выключатель. В дверном проеме стоял Федор, одетый в теплую белую пижаму, которая не сильно отличалась от его обычного костюма, и зябко кутался в свой плащ. Дазай немедленно закрыл окно, и шум улицы сразу стал едва слышным. Уж не он ли в совокупности с холодом разбудил Достоевского? Чувство вины ощутимо кольнуло сердце Осаму. Волосы Федора были растрепаны, под прищуренными от яркого света глазами залегли глубокие тени, бледное лицо казалось совсем осунувшимся. Возможно, сегодня он смог заснуть впервые за несколько дней. И то ненадолго.       Достоевский вздохнул и подошел к плите. Поставил на огонь чайник. Облокотился на кухонную тумбу и устало прикрыл глаза рукой, ссутулившись. — Меня разбудил не ты, — сказал он, будто прочитав мысли Осаму, — но если бы ты не выстуживал квартиру, было бы лучше, — он снова поежился, плотнее запахивая плащ. — Что ты здесь делал? — Наслаждался ночной Москвой, — почти искренне сказал Дазай, но губы по привычке сами растянулись в заученной наизусть фальшивой улыбке, которую так ненавидел Федор. — И какие впечатления? — с чуть заметным раздражением в голосе спросил тот. — Мне нравится! Шумно немного, но зато жизнь кипит, и люди не боятся ночью на улицу выйти. Не то что в Йокогаме. Хотя, думаю, ваш безбашеный народ и там бы никакая мафия не остановила. Кстати, о чем поют эти молодые люди? Достоевский прислушался к пьяным крикам за окном и поморщился, как от боли. «Заблудшие души…» — Это важно? — Культура — она не только в картинах, музыкальных произведениях и литературе, она в людях, в народе, — нравоучительно проговорил Дазай, подняв указательный палец вверх, хотя вопрос задал просто так, чтобы поддержать разговор. — Они тоже часть культуры. — Что печально, — закончил Достоевский. — О любви поют. Еще о любви.       Чайник пронзительно засвистел, и Федор поспешно выключил газ, после чего достал из шкафа две большие кружки. Дазай удивленно посмотрел на сожителя, но тот этого, казалось, не заметил, сосредоточившись на приготовлении чая. — Сахар класть? — уточнил Федор, замерев с коробочкой рафинада в руке. — Да, один. Достоевский кивнул, но в кружку бросил два кубика вместо одного. Осаму, все еще не понимая, чем заслужил такую заботу, медленно слез с подоконника и пересел за стол. Только встав на ноги, он понял, что почти не чувствует замерзших ступней. Кружка горячего сладкого чая оказалась как раз кстати. — Я же не просил, — с уже настоящей теплой улыбкой заметил Осаму, когда Федор сел напротив и сделал несколько осторожных глотков. Тот пожал плечами. — Но ты хотел, — ответил он и, обхватив ладонями чашку, отвернулся к окну.       Дазай чувствовал себя потерянным. Глядя на плавно кружащийся над чаем крошечный вихрь пара, он пытался собрать смутные, обрывочные и почему-то уже размытые временем воспоминания последних двух месяцев. С чего началась цепочка событий, которая привела его сюда, в крошечную ободранную квартиру на окраине Москвы? Конкретный момент ускользал, терялся, цепляясь за сотни других, но отправной точкой, пожалуй, можно было считать тот день, когда шеф Фукудзава поручил ему присоединиться к Федору Достоевскому, втереться к нему в доверие и уничтожить его организацию изнутри. И дальше все вплоть до этого дня — как в тумане. Уход из Агентства, прощание с Чуей, переговоры с Достоевским, бегство в Россию. Выезд из Японии изначально не входил в планы Дазая, но отказ выдал бы его с головой. Роль преданного соратника надо было играть до конца.       Но он не справился с задачей.       Многочасовые перелеты, пересадки, ночи в дешевых хостелах, обеды в ближайших забегаловках, нескромные взгляды местных, направленные на Дазая — все это скрашивалось лишь долгими разговорами с Достоевским. Казалось, он мог беседовать на любую тему, и его складные, словно отрепетированные монологи, завораживали.       С особенным удовольствием он говорил о России. Дазай видел, что как только речь заходила о родной стране Федора, уголки его губ приподнимались, взгляд становился теплее, а тон — мягче. Осаму снова и снова ловил себя на мысли, что ему нравится слушать рассказы Достоевского, когда он говорит так. В пути они почти не касались темы уничтожения эсперов, и Дазай был рад, что Федор ее не поднимает. Куда приятнее было говорить о великих композиторах, художниках, исторических деятелях, поп-звездах, книгах…       А еще Федор плохо спал все это время, и потому иногда ненадолго задремывал в самолете, невольно склонив голову на плечо Осаму. Тот не возражал. Только одеяло приходилось просить новое или терпеть неприятную прохладу, потому что свое он немедленно набрасывал на вечно мерзнувшего спутника.       Когда они вышли из машины, привезшей их из аэропорта в центр Санкт-Петербурга, взгляд Федора словно прояснился, а на губах заиграла искренняя улыбка. Холодный ветер разметал по плечам длинные черные волосы, а челку неаккуратно отбросил назад, заставив щуриться. Достоевский был дома. И Дазаю хватило всего одного взгляда на его сияющее радостью лицо и горящие глаза, необыкновенный цвет которых был виден даже из-под длинных ресниц, чтобы понять: он полностью провалил полученное задание.       В Петербурге они пробыли что-то около двух недель. Жили свободно, почти не скрываясь, в резиденции Достоевского. И пока он по каким-то тайным каналам связи выяснял обстановку и искал новых приспешников, Дазай восторженно, словно ребенок, исследовал город. Иногда он вытаскивал на прогулку и Федора. Тот обычно поначалу сопротивлялся, но затем все же сдавался и вел Осаму в те места, которые любил сам. Они ходили по заснеженным паркам, спускались к ледяной глади Невы, где впоследствии Дазай дважды пытался утопиться, много часов проводили в музеях и картинных галереях, где подолгу могли стоять у экспонатов, молча наслаждаясь красотой или тихо переговариваясь.       Но затем им снова пришлось бежать, на этот раз в Москву. Что-то шло не так, но Федор не говорил с Дазаем о проблемах. По его словам, у него все было под контролем.       Теперь жить приходилось в однокомнатной тесной квартире недалеко от железной дороги. Последнее обстоятельство являлось едва ли не единственным ее преимуществом, да и то только для Дазая. Было очевидно, что они прятались, словно крысы в грязной норе, но от кого и почему, Осаму не знал.       Гулять он больше не рвался. Дни стали серыми, скучными, совершенно однообразными. Дазай снова стал страдать от бессонницы, которая, казалось, только начала отступать. От безысходности он даже пытался учить русский, но тщетно: занятия тоже приелись слишком быстро.       И тогда бежать от главной проблемы стало уже невозможно. Он не хотел, чтобы план Достоевского осуществился. Он не хотел, чтобы сотни эсперов погибли из-за прихоти одного человека. Но он ничего не мог сделать. Дазай пытался переубедить Федора, спорил с ним, но каждый раз терпел поражение. Речи последнего казались безумными, но он так умело использовал факты и манипулировал ими, что не оставалось ни капли сомнений в его правоте. Все аргументы Дазая оказывались бесполезными.       Что теперь делать, Осаму не знал. Бросить все и вернуться в Японию было нельзя. Убить Достоевского — невозможно. Болезненно бледный, худой, хрупкий — внешне он казался совершенно беззащитным. Дазай с легкостью мог бы сломать ему шею или зарезать во сне, но от одной такой мысли к горлу подкатывала тошнота. Федор окружил себя невидимым щитом, который сделал его неуязвимым.       Дазай слишком долго тянул с решением этой проблемы. Теперь было поздно. — Не жалеешь, что последовал за мной? Осаму вздрогнул и поднял рассеянный взгляд на Федора, пытаясь выбраться из цепких лап сомнений и воспоминаний. Порой он начинал сомневаться в том, что у Достоевского нет дара телепатии. — Конечно нет! — с жаром заверил он, надеясь, что не слишком переигрывает. — А как же Агентство? — спокойно продолжил Достоевский. Взгляд лиловых глаз медленно скользил по лицу Осаму, ловя каждую мелочь. — Неужели ты совсем не переживаешь из-за того, что бросил друзей и предал их? — До этого я так же ушел из мафии, и ничего. Кажется, предательства у меня в крови. — А что насчет Накахары?       Дазай побледнел. Нет, он, конечно, подозревал, что Федор выяснил о нем все, что было возможно, но к такому вопросу готов не был. Врать нельзя. Сердце забилось быстрее, и его удары отдавались ритмичным шумом в ушах, мешавшим думать. — По нему я действительно немного скучаю, — признал, наконец, Осаму и попытался улыбнуться. — Вот никогда бы не подумал, что однажды скажу такое. Главное ему об этом не знать. — Твоя привязанность к нему не сможет нам помешать? — Не-ет, точно нет. В конце концов, мы ведь даже друзьями не были, так что… — Мне казалось, вы жили вместе, — почти насмешливо заметил Достоевский. — Или я ошибаюсь? Дазай сжал кружку так сильно, что ему показалось, что керамика сейчас треснет. — Не совсем, — держать улыбку становилось все сложнее. — Это только ради экономии денег, не более. А еще Чуя, в отличие от меня, умеет готовить. А то, что спали иногда, — ну, с кем не бывает? Так, это как-то странно сейчас прозвучало. Ты не подумай, я не… — То есть ничего серьезного у вас не было? — перебил его Федор, чтобы вернуть разговор в нужное русло. — Совершенно ничего, — уверенно подтвердил Осаму и кивнул для пущей убедительности.       Достоевский ненадолго задумался, прикусив кожу на большом пальце. Что-то в этой истории не сходилось, что-то он упускал… но что? — Боюсь, Накахара был другого мнения обо всем этом, — высказал свое предположение Федор, — но не доверять тебе у меня причин нет. И снова Дазай не знал, что сказать. Он окончательно запутался и теперь мог только предполагать, где заканчивались факты и начинались удивительно верные догадки его оппонента. — А у тебя здесь есть кто-нибудь? — неожиданно для самого себя спросил Осаму. — Ну, семья там, девушка… — поймав на себе недоуменный взгляд Федора, он хитро прищурился. — Парень? — Я похож на человека, которого любят? — спросил Достоевский с усмешкой, но в его голосе послышалась тщательно скрываемая обида. — Ты был в моем доме. Думаешь, я прячу своих родных в подвале? — Знаешь, не исключено, — заметил Дазай, хотя чувствовал, что шутить было неуместно. — По крайней мере, я бы не удивился. Но вообще я думал, что у тебя есть тайная избушка в каком-нибудь селе, где ты можешь побыть просто обычным человеком, а не могущественным одаренным и главой уже едва ли не всемирно известной организации. Достоевский убрал руку ото рта и покачал головой, криво улыбнувшись. — У тебя очень богатая фантазия, Осаму, — сказал он, и у Дазая мурашки побежали по коже от того, как он произнес его имя. — Нет никакой избушки. И людей таких нет. Только я сам. — Ошибаешься, — негромко сказал Осаму и опустил голову, пряча глаза за челкой и не сводя глаз с уже остывшей кружки.       Он не планировал это говорить. Просто не сдержался, когда пытался учить русский, и сейчас фраза сама собой всплыла в памяти, вытесняя собою все мысли. Даже соврать и перевести все в шутку не получалось. — Что ты имеешь в виду? — спросил Достоевский, склонив голову набок, чтобы поймать взгляд Дазая. — Такой человек есть, — ответил тот, чуть помедлив. — Я в… — начал он по-русски, но запнулся, вспоминая точное произношение. — Я влюблен в тебя, Федор.       Дазай не знал, почему решил признаться именно так. Наверное, просто хотел, чтобы в такой момент Достоевский слышал родную речь, а не чужой для него английский или японский язык. Впрочем, значения это не имело. Какая разница, на каком языке сказать о своих чувствах, если они не…       Внезапно Дазай почувствовал легкое прикосновение к своим волосам с левой стороны. Затем еще одно, смелее. Холодные тонкие пальцы коснулись щеки, нежно лаская кожу. — Осаму, — шепотом позвал Достоевский, и Дазай поднял голову, встретившись с ним взглядом.       Федор наклонился и нежно поцеловал его.       Неумело касаясь чужих губ, он продолжал заботливо гладить и перебирать мягкие темные волосы, запутывая пальцы в волнистых прядях.       Дазаю происходящее казалось чем-то безмерно далеким от реальности. Даже не сном. Фантазией. Поначалу он отвечал несмело, будто боясь, что она развеется, но желание почувствовать, попробовать, ощутить нарастало, и Дазай решился перехватить инициативу. Поцелуи становились все более жаркими, мокрыми и страстными, но стоило Осаму попытаться коснуться языком языка Федора, как тот резко отстранился и облизнул губы. — Нас видит половина жителей соседнего дома, — выдохнул он и поспешно вышел из-за стола. Дазай издал невнятный возглас искреннего негодования. — Да кому какая разница? — спросил он почти капризно. Федор задернул шторы и улыбнулся. — Кто знает, может, и есть кому, — ответил он, подойдя к выключателю. — Лучше перестраховаться.       Комната погрузилась во тьму. Глаза Осаму, привыкшие в яркому свету лампы, теперь с трудом выхватывали из пространства лишь размытые силуэты предметов, на которые падали, пробиваясь сквозь шторы, серебристые лунные лучи. Дазаю казалось, что его громкое быстрое сердцебиение должно было отражаться эхом от стен. Все тело ныло от предвкушения. В полной тишине зашуршал сброшенный с плеч плащ. Легкий, едва слышный шаг. Второй. Третий. Луч скользнул по светлому рукаву пижамы.       Дазай сорвался с места и, подхватив Достоевского за бедра, легко усадил его на стол. — Сломаешь… — недовольно начал тот, но Осаму предпочел не слушать. Широко разведя колени Федора в стороны, он пристроился между ними и немедленно поцеловал его, нетерпеливо и глубоко. Его руки гладили и ласкали чужое тело, мимолетно касаясь кожи под одеждой, расстегивая пуговицы, проникая под резинку штанов.       Федор обхватил его ногами, прижавшись еще сильнее, и длинными пальцами снова сжимал каштановые волосы у корней, притягивая Осаму ближе, не позволяя отстраниться. Почувствовав эрекцию Дазая, он улыбнулся сквозь поцелуй. Картинка сложилась полностью. И то, что получилось, определенно нравилось Достоевскому.       «Сильнейший союзник… теперь он точно не сможет предать меня, как бы ни хотел»