Fortuna in frantumi

Дни шли — Тибальт становился всё живее: на щеках из бледной кожи вырисовались сетью тонкие карминовые сосуды, холодные пальцы потеплели, в глазах появился блеск — и во время очередного осмотра лекарь признал юношу полностью оправившимся после двух недель болезни. С этого мгновения его покои прекратили служить ему темницей, ведь теперь двери не запирались снаружи, открывая для него почти все комнаты в палаццо; Тибальт больше не лежал целыми днями в постели и проводил свой досуг за пределами покоев, а сейчас, когда его дурной нрав смягчился, юноша чаще находился в компании, хоть и ограниченной двумя людьми — Джульеттой и кормилицей. Со времени их последней встречи Тибальт начал ощущать жгучую жажду свидания с кузиной: слишком приятным было тепло, разливающееся в его груди каждый раз, когда его взгляд направлен на её ясное лицо. В эти мгновения необычайная лёгкость вселялась в его походку и жесты и улыбка против его воли изгибала его губы, не сходя с них на протяжении всего совместного досуга. Джульетта в эти долгие часы их прогулок по саду так же была весела (впрочем, был редок тот миг, в котором она не выглядела радостной и её глаза при этом не сверкали озорными искрами) и, казалось, что она совсем забыла об их разговоре. «Может, хочет провести последние недели как следует и без печали?» — полагал Тибальт, когда в очередной раз выделывал для Джульетты фехтовальные фигуры, со свистом разрезая воздух. Кормилица становилась невольной созерцательницей их свиданий, ибо всегда стремилась приглядывать за своей любимицей, да и Джульетта не любила подолгу оставаться без глаза воспитательницы. Поэтому Тибальт, отрываясь от игры с кузиной, постоянно видел женскую фигуру в глубине сада, сидящую в тени и мнимо склонившую голову над вышивкой. Юноша поначалу сторонился её и избегал даже встретиться с ней взглядами и переброситься парой слов, когда кормилица приближалась к Джульетте для разговора, чувствуя себя при этом чужим в этих отношениях, однако вынужден был изменить своё мнение. В наблюдениях за их беседами Тибальт усмотрел в этой женщине необыкновенную теплоту, которой она окутывала свою любимицу; тепло виделось ему таким наслаждением, что он сам, истребляя в себе пренебрежение к смердам, потянулся к нему, словно цветок к лучам солнца. И к удивлению юноши, кормилица не стала отторгать его и его несмелые попытки, а приняла в свой круг, где Тибальт наконец ощутил мягкую негу, знакомую ему со времён его раннего детства. Хоть юноше и даровали тепло от чистого сердца, он всегда замечал неуверенный взгляд кормилицы, направленный на Джульетту всякий раз перед тем как обращать на Тибальта больше внимания. «Неудивительно, — комментировал он, — кто навсегда останется единственным. Но и положение второго питомца вполне приемлемо для меня» В один из дней их игр в саду после долгих уговоров и прошений Джульетте наконец удалось склонить кузена к танцу, хоть Тибальт и согласился лишь на один. Вышагав в паване ровно столько фигур, сколько это предписывал учебник, юноша встал к своей даме боком и потянулся ртом к её щеке для поцелуя, которого ждал больше, чем окончания пляски. Однако в момент прикосновения его верхнюю губу и выступ подбородка пронизал мягкий зуд с лёгким давлением, словно что-то защекотало его кожу. Тибальт, неожиданно отстранившийся, с недоумевающим взглядом опустил глаза на Джульетту: та, сжав губы, тыльной стороной ладони принялась стирать влажный след, что он по поспешности оставил, но, к удивлению её кузена, вернула на лицо свою прежнюю маску — казалось, её ничего не беспокоило. Оставшееся время свидания мысли в голове рассыпались и не могли обрести оконченную форму, Тибальт теперь не мог полностью отдаться занятиям, которые он обычно совершал, к примеру, упражнениях фехтовании, что он обычно делал на потеху Джульетте. Наконец их встреча подошла к концу, ибо его кузину увели на занятия, и юноша мог вернуться в свою комнату, дабы посмотреться в зеркало. Насколько велико было его удивление, когда Тибальт увидел своё отражение: лицо его усеял тонкий пух. Он покрывал его верхнюю губу и подбородок, собирался гущей у желваков; светло-рыжие волоски ловили солнечные лучи, пробившиеся через тяжёлые тучи, и подсвечивались на солнце, золотясь, однако в тени эта юношеская борода почти сливалась с кожей.       — Поэтому я её и не замечал, да и как давно я видел себя.., — Тибальт запрокинул голову: шея также была усыпана пухом. — Мадонна, мне всего пятнадцать лет! Юноша провёл ладонью по своим щекам: кожу в мгновение закололо, и рука резко оторвалась от лица — от неприятного ощущения его губы сжались, а у корня носа собрались продольные борозды морщин. В одно мгновение и его волосы стали заметны в отражении, будто цвет их внезапно приобрёл большую яркость и вспышка осветила их сзади, но теперь они казались Тибальту отвратительными ему патлами, крысиными хвостами спускающимися гораздо ниже уровня, что посчитался бы приемлемым даже для юноши.       — Отвратительно, — выдавил он, сжав прядь в ладони. — Я, кажется, совсем забыл дорогу к цирюльнику. Тибальт отвернулся от своего вмиг подурневшего отражения, взгляд его скользнул на окно, откуда бил теперь голубоватый свет. Юноша приблизился, его рука прислонилась к похолодевшему стеклу, на котором бельмастым дымом появились следы, обводящие пальцы. Город стояла в тумане, холодным и мокрым даже на вид; его оборванные космы легли на брусчатку и в каждый промежуток между булыжниками, и все прохожие на улице словно по щиколотку завязли в настоящем снегу. Стелящаяся дымка местами поднималась столбами, сотканными порывами ветра из кружева, и пропускала через свои разрывы молочно-белый свет. Казалось, что Верона теперь — это огромное море, так долго бросавшееся на крутые скалы-дома, что сбило свои верхние воды в крепкую пену; вот и сейчас оно колышется и разбивает белую рябь на мраморные прожилки. Хоть Тибальту нравился этот пейзаж, ведь такой же он видел на картинах, что изображали далёкую Московию, другое чувство, опустошающее, обожгло его нестерпимым холодом. Туманы, которые в это мгновение лениво заплывали в низины мостовой, в родной Венеции обозначали начало зимы, и вода в каналах почти всегда была подёрнута дымкой на день его рождения.       — А в этот год мне исполнится шестнадцать, — произнёс он, и стекло перед его ртом запотело. — И я наконец смогу распоряжаться своим же имуществом и вернусь в Венецию. Венеция. Сейчас, несмотря на долгое ожидание, мысль о возвращении в родной город казалась Тибальту дикой и слишком далёкой, будто он снова оказался в том внутреннем дворе три месяца назад, где его встречали незнакомые ему родственники. Раз тогда юноша был полон ненависти и отвращения, то почему неуверенность грызёт его сердце? Он опустил голову и прислонился плечом к стеклу — холод за несколько мгновений достиг его кожи.       — Мне следует пойти к цирюльнику, — бесцветно пробормотал Тибальт.

***

Тибальт сделал шаг вперёд и окунулся в туман; ощущение скачка с высокого порога цирюльной лавки прямо в плотный слой дымки и следом удара о камень мостовой внушило ему мысль того, что на самом деле облако спустилось с неба на город. Холод в одно мгновение окутал ноги, обутые в полуботинки, проникая в запахи между застёжками, и мелкие капли стали оседать на дублёной коже. Юноша время от времени постукивал пятками о булыжники, чтобы стряхнуть воду и согреть ступни, и едва запускал пальцы в волосы, которые лишь закрывали ему ушные завитки. Теперь пушащиеся от влаги волосы не облепляли его шею и щёки, позволяя ветру обдувать их — Тибальт провёл рукою под челюстью — и гладкая кожа принималась им гораздо лучше, чем заросшая. Всё перемены, совершённые с ним в течение получаса, состарили его на несколько лет — по крайней мере именно таким он увидел себя в отражении цирюльного зеркала. Теперь со своей новой внешностью и высоким ростом прохожему Тибальт казался мужчиной.       — Следует отвыкать от своего вида, хоть это и будет трудно: бо́льшую часть жизни я был именно юношей со своими правилами в одежде и туалетом, — Тибальт метнул рассеянный взгляд в сторону, но вскоре изогнул рот в лёгкой ухмылке. — Но как приятно это ощущение! Юноша уже подходил к закоулку, чтобы покинуть площадь, но заслышал вдали голос. Знакомое звучание этого голоса и слишком спокойная для него интонация сыграли на любопытстве Тибальта, и он в голодном порыве направился к центру пьяццы. Но чем ближе подходил он, тем более уродливый тон доносился до его слуха; наконец юноша увидел очертания двух фигур, дымка сглаживала их линии и размывали профили до неузнаваемости — именно они говорили. Тибальт словно от робости прижал руки к груди и прекратил беспокойно перебирать ногами, перейдя на вальяжный шаг: голова его вытянулась вперёд остального тела, а глаза сощурились в попытке рассмотреть скрытые полупрозрачным сукном тумана силуэты. Когда юноша оказался совсем близко к фонтану, на котором сидели, зачерпывая ледяную воду, те самые фигуры.       — Где брат твой Авель? — напускным басом спросил первый голос, слышно было, как слова мешались со смехом. Это назойливое звучание вновь ударило по слуху Тибальта, его сердце стало пропускать удары, пока черты силуэта обретали знакомую форму.       — Я не сторож брату своему, — ответил второй голос, но не смог выдержать серьёзного тона. — К чему было спрашивать? — затем вторая же фигура придвинулась к первой и заглянула той в глаза. — Думаешь, цитирование «Комедии» действительно поможет нам в разговорах со служанками?       — Конечно! — резко и с переливами ответил второй голос. — Не только наше имя должно играть нам на руку, но и красноречие. И на латинском фразы добавлять: они больше восхищаются тому, в чём ничего не смыслят. Может, и твоей Лукреции это понравится — в конце концов, она и читать не умеет. Теперь, когда Тибальт приблизился к фонтану и туман постепенно истончался, обрывками открывая то, что было раньше им сокрыто, последние сомнения умерли в его душе: это были Бенволио с Ромео. Юноша сразу заметил острые, резко выступающие на их широких лицах черты, хоть они и сидели спиной к нему. С удивлением для себя Тибальт обнаружил, что от одного звучания голосов Монтекки, их угловатых жестов и манеры говорить омерзение липкими путами окутало его тело — губы его скривились, а брови изогнулись в причудливую форму. Это чувство отводило его взгляд от фонтана, тянуло с площади в ближайшую тёмную улочку, и он сам хотел уже покинуть пьяццу, но новое чувство, в одно мгновение захватившее его и жгущее всё его тело, словно юноша медленно сгорал в огромном костре, придало ему недвижность. Буря свежей эмоции в огненном потоке смешало отвращение, которое по-прежнему выворачивало ему душу, и исступлённый гнев: каждый мускул Тибальта напрягся, желваки выступили над его кожей, и он ощущал биение венки на его виске, отдающееся жарким гулом в его голове. Монтекки в то мгновение не казались ему чем-то, от чего нужно бежать как от чумы — наоборот — его разум надрывно кричал ему остаться и предстать перед этими мальчишками. Теперь любые их черты, что Тибальт мог видеть за белёсыми струями фонтана, были исполнены гадкой манерой. Глаза юношей постоянно сужались в прищуре словно у скользких шакалов, безобидные слова, что вытекали из их омерзительно улыбающихся ртов, искажались для слуха Франтумато, звуча издевательски и желчно, а тела их временами содрогались в беззвучной насмешке над ним. Тибальт, поборов в себе кипящую бурю, размеренной и слегка чванливой походкой венецианца обошёл по кругу фонтан и приблизился к Монтекки настолько, что Бенволио наконец заприметил его лишь тогда, когда вытянутая фигура юноши появилась прямо за плечом Ромео.       — Тибальт? — выдохнул Бенволио, вытянув лицо. Его кузен, встревоженный таким взглядом, в недоумении обернулся; увидев перед собой Тибальта, который своим телом загородил тусклый свет, Ромео едва заметно вздрогнул и сдвинулся от него в сторону, однако большего страха не было заметно.       — Тибальт, что ты здесь делаешь? — наконец он выдавил из себя вопрос, хоть и лишённый смысла. Франтумато ничего не говорил в ответ, но маска презрения с гневом прекрасно передавала его настроение. Всё ещё храня молчание, он в тщеславным жесте резко задрал подбородок и бросил пламенный взгляд на Монтекки, робеющих и до сих пор недоумевающих об этой встрече. Через пару мгновений брови Тибальта сдвинулись к переносице, лицо его сморщилось, и уголки рта стали подрагивать и в злобе, и в попытке придумать подходящую колкость.       — Словно мне запрещено здесь быть. Я здесь, потому что сам этого хочу, — выплюнул он. — Но и ещё чтобы забрать плату. Бенволио, нахмурившись и с мягким прихлюпыванием открыв искривлённый рот, взглянул на кузена: тот так же смотрел с непониманием, будто Тибальт сказал это на шипящем арабском — юноши рывком поднялись со своих мест, отчего Ромео оказался вплотную к Франтумато и, видимо, в попытке скрыть свои истинные чувства направил свои тёмные глаза на его лицо, искажённое молчаливым гневом, без всякого страха, хоть это и казалось странным, ведь Монтекки был на голову ниже.       — И что за плата? — почти шёпотом спросил Ромео, смешно задирая подбородок.       — Такая плата, Веронский Дон Джованни, — Тибальт резким движением оттолкнул потрясённого Ромео на значительное расстояние, — за оскорбление. С этими словами Франтумато схватился рукой за эфес, что висел в широкой портупее на левом бедре, и вытянул следом сам шпажный клинок; его блестящее лезвие с лёгкостью разрезало, разрывало кружева тумана. Тибальту приносил удовольствие вид того, как Ромео мгновенным скачком оказался едва не на другой стороне пьяццы, как Бенволио вытянул лицо и в неуклюжем движении отвёл голову назад, словно пытался оторвать её от тела, как в блеске глаз зарождалось водянисто-мутное сияние — такое юноша видел у недавно заколотых животных.       — Глядя на ваши глупые лица, — Тибальт с предвкушением облизнул губы, перебрасывая эфес в ладони, — я понимаю, что в ваших гадких умах нет никаких воспоминаний об этом дне. Неудивительно: для вас же это будни. Взгляд Франтумато начал метаться между Монтекки: он всё надеялся увидеть в них отблески тех чувств, что сам бы испытал в таком раскладе, но ни Бенволио, ни Ромео не обронили ни единого слова, маски застыли на их лицах, выражая лишь немое недоумение.       — Я правда не понимаю, о чём ты говоришь, — наконец протянул Бенволио с распростёртыми руками.       — Значит, вы не помните этот день? — хмыкнул Тибальт, поднятая шпага опрокинулась в его ладони, и остриё с громким лязгом ударилось о мостовую. Ромео, невольно прикрыв глаза от звона металла, смерил Франтумато оценивающим взглядом, после чего выступил из-за плеча кузена, потупившегося и виновато молчавшего, и скрестил руки на груди.       — Нет, Тибальт, не помним, — произнёс он наконец со смесью кротости и упрёка.       — Это было две недели назад, помню, суббота была, — юноша сменил язвительный тон на ленивый, однако когда шпага в его руке указала своим остриём на небо, голос его в мгновение взвился до крика, — когда вы окатили меня водой! Вы ведь не помните, что за холода тогда были! А я помню! Помню, что это твои мерзкие руки опрокинули бадью! — Тибальт сделал шаг вперёд, выбросив ладонь со шпагой в сторону Ромео. — И смех, я слышал ваш смех и как вы потешались надо мной словно над побитой собакой, но сегодня, — в слепом порыве он сделал рывок вперёд, — всё будет как раз наоборот. Это я буду смеяться! Бенволио, наконец сменивший блеклую маску недоумения, сместил брови к переносице и поджал губы: казалось, он хотел сказать что-то, но вид острой рапиры осаждал его — через несколько мгновений его рот всё же открылся.       — Тибальт, я… Мы, — поправил себя Бенволио, заметив на себе взгляд Ромео, — сожалеем обо всём, что случилось тогда в тот день. Конечно, мне не удастся понять то, что пережил ты, но, — потянул он слово и устремил глаза на озлобившееся лицо Тибальта в надежде увидеть там хоть проблеск светлого чувства, — но это можно решить не таким путём. Мы принесли не рапиру, а слово, и в наших руках больше ничего нет, — его открытая ладонь оказалась протянута вперёд, — так что я надеюсь на твоё великодушие: позволь нам уйти отсюда без всякого сражения — и тогда твоё милосердие будет бесконечным. С этими словами Бенволио ненавязчивым движением выставил ногу в сторону и приволочил к ней другую, двумя пальцами ухватившись за плащ Ромео: тот ощутил тягу — его ладонь с широко расставленными пальцами в рваном и робком жесте опустилась на середину груди, однако его левая рука легла на округлую гарду. Оба юноши бросали на Тибальта короткие взгляды, ожидая. В ответ лицо Франтумато исказилось ещё сильнее, и рокот, пологом стелющийся по мостовой, пробивая вибрацией кожу у горла, где дрожал и скользил кадык, донёсся из его нутра. Своими зубами, влажно блестевшими из-под вздёрнутых в оскале губ, и потемневшими глазами, что сузились от смеси презрения и гнева, Тибальт напоминал разъярённую кошку — его нога ступила на уложенный впереди булыжник.       — Думаете, что своими речами вы отобьётесь и что я приму их за плату? — голос Тибальта едва не перешёл на крик. — Да вы на дела ещё глупее и ничтожнее! Нет уж, — с желчью добавил он, — словами не обойтись, так что доставайте свои рапиры и сразитесь со мной.       — Тибальт, — неуверенно протянул Бенволио, щуря глаз, — но ты один, а нас двое…       — Нет, — оборвал его юноша, — моего мастерства будет достаточно. Когда последние слова сорвались с его губ, Тибальт в один скачок оказался рядом с Монтекки; блеск наконечника — всё, что было видно глазу перед тем, как лёгкий скрежет, а затем звонкий лязг раздались на площади: это Бенволио вынул из ножен рапиру и в последнее мгновение сумел отразить удар. Тибальт, сбитый с ритма passado, всё же устоял ровно на ногах и попытался использовать длину своего клинка, чтобы задеть Ромео, который стоял позади своего кузена, однако и тому удалось оттолкнуть от себя лезвие. «Натаскался за этот месяц, — подметил Тибальт во время очередного неудачного для него наступления, — но я не прекращу до крови. Их первой крови» В поединках, исчисляемых сотнями, Франтумато всегда противостоял один противник и никогда — двое, и юноша чувствовал биение каждой венки в его теле, усиливающееся с минутами боя: внимание его перестало центрироваться и сильно смазалось, а точность и мощь ударов разделялось надвое, поэтому ни Бенволио, ни Ромео не ощущали его действительную силу. И от любых атак Монтекки уходили с достаточной лёгкостью, какими бы причудливыми они ни были, хоть Тибальт и видел порой тревожный блеск в их взгляде при уклонении от его вездесущего клинка или слышал их натужный стон в мгновение, когда они отбрасывали от себя вражескую рапиру. Однако те образы, что юноша себе представил в предвкушении победы: Бенволио или же Ромео оседает на мостовую, под хлюпанье раскисшей ткани зажимая ладонью брешь в своём теле в попытке остановить издевательски нескончаемый багровый поток — влили в его руки неведомую силу. Удары его становились ещё сокрушительнее с каждым passado и reverso, и Монтекки не поспевали за его стремительным ритмом. В конце череды ударов рапира Бенволио, нацеленная сперва на середину вражеского клинка, неожиданно подскочила от малейшего поворота его руки и попала гораздо ниже, чем предполагалось: гранёное остриё пронзило брючину Тибальта. Юноша, услышав мягкий треск шерстяных ниток, на мгновение опустил голову, дабы проверить: действительно, из ткани торчало лезвие, блестевшее словно от влаги — но боль всё не появлялась. «Даже царапины нет? — он до сих пор не чувствовал едкой рези на коже. — Хорошо, значит, я ещё не проиграл» Однако несмотря на отсутствие вреда от рапиры Бенволио, который сам ужаснулся своему удару, Тибальт оскорбился тем, что был так легко задет по такой глупой причине. В порыве ярости он резко дёрнул ногой, чтобы освободиться и ещё больше отдалиться от коварного лезвия: ткань натянулась и с треском порвалась, обвисая клоками и открывая оголившееся бедро — ветер тут же зашёл в зияющую дыру и загулял в пространстве между кожей и брючиной. Когда Тибальт вновь поднял голову и поставил ногу позади, то краем глаза заметил ещё один разрезанный лоскут, но это было уже толстое сукно плаща — видимо, и он не избежал клинка Бенволио. Франтумато сильным разворотом плеча откинул плащ за спину. Затяжной бой утомил его, и начинало раздражать то, что он всё никак не одерживает верх: от злости на самого себя юноша широко размахнулся и, со свистом разрубая рапирой воздух, сделал выпад в сторону Монтекки. Раздался знакомый лязг, а за ним, вопреки ожиданиям Франтумато, — негромкий вскрик. Тибальт направил глаза на противников и увидел, как на плече Бенволио островками разрастается мокрое пятно, почти незаметное на тёмном дублете. Юноша на мгновение приложил ладонь к влажной ткани: пясть была покрыта светлыми, почти розовыми разводами. Испуг во взглядах Монтекки, их каменная оцепенелость и короткий обрубленный вздох Ромео, выглядывающего из-за плеча кузена — всё это дрожью пришлось по коже Тибальта, поселяя в его тело приятный жар; гнусная и уродливая на вид улыбка исказила рот юноши перед тем, как он ещё раз сделал выпад и вновь раздался лязг клинков.       — Мадонна! — воскликнул Ромео, прячась иногда за спиной Бенволио и выходя из-под эгиды кузена, только чтобы отразить некоторые удары. — По всем правилам ты победил, так чего же ты теперь хочешь? Тибальт промолчал: гримаса ненависти, исказившая его лицо, и нечеловеческий блеск в глазах служили всему ответом. Внезапно со стороны послышался металлический лязг, но совсем не похожий на оружейный — это был доспешный звон.       — Господа! Прекратить драку! — прокричал в одно мгновение чей-то голос. — Вы что, оглохли?       — Я был бы рад, — протянул Бенволио, — но кое-кто вынуждает меня защищаться. Хоть голос и слова ясно доносились до слуха Тибальта, он остался глух к этой просьбе и ни единым своим движением не показал своего внимания; клинки продолжали звенеть. Франтумато в очередной раз сделал выпад, но в момент, когда лезвие должно было встретиться с другим или ещё раз рубануть по плоти, на его пути внезапно появилось древко алебарды. Рапира скользнула по гладкому шесту, но оставила на нём глубокую белёсую царапину. Тибальт с недоумением и злобой во взгляде повернул голову, чтобы посмотреть на нарушителя его удовольствия, однако не успел: кто-то, в разы превосходящий его по силе, оттащил его от Монтекки.       — Сказано ведь было! — вновь прокричал голос, и Франтумато наконец увидел перед собой обветренное лицо стражника.       — Спасибо, — едва слышно проговорил Ромео, — но нельзя было раньше прийти? Из за вас Бенволио поранили! С Тибальта будто сняли шоры, и он смог осмотреться: у центра стояло несколько охранников и зевак, обсуждающих происходящее. Ромео судорожно опустив рапиру в ножны, приблизился к фонтану, на край которого опустился Бенволио. Его клинок валялся там же, где и проходил бой, а сам он в попытке снять с себя дуплет принялся высвобождать пуговицы из узких петлиц. Когда полы оказались достаточно свободными, Бенволио выпростал свою руку, одетую в побагровевшую камичию, и с треском изорвал её рукав, под которым зияла чистая, но не менее ужасная рана. Кровь, едва вытираемая, вновь крупными каплями вытекала на ровные края. «В жизни не видел столько крови», — поёжился Тибальт, наблюдая, с какой внешней холодностью Бенволио прижимает рану и прикладывает к ней шерстяную ленту плаща.       — Что здесь произошло? — спросил стражник и потом добавил, — я не видел вас никогда в Вероне. Кто вы и почему затеяли драку с Бенволио и Ромео Монтекки?       — Я Тибальт, — ответил хмуро юноша, — Тибальт Франтумато, а напал на этих… Полудурков потому, что сам этого захотел.       — Франтумато? — уточнил стражник. — Фамилия-то у вас, сеньор, звучит как дворянская, но я впервые её слышу.       — Я тот самый венецианец, что живёт у Капулетти, — выплюнул Тибальт в явном нетерпении.       — А, племянник Капулетти. Теперь всё понятно. Тибальт, услышав такую фразу, нахмурился ещё больше, но сразу же разгладились свои черты и скрестил руки на груди; через пару мгновений к ним приблизился ещё один стражник.       — Капитан, — обратился он, видимо, к своему начальнику, — и что же нам делать? Висконте Бенволио сильно ранен, а драку, судя по всему, начал висконте Тибальт… Франтумато внезапно свёл брови к переносице и со злостью ударил руками по бёдрам. Он сделал короткий, полный энергии шаг в сторону двух стражников; его указательный палец, что трясся от гневной дрожи юноши, едва коснулся их щетинистых подбородков.       — Я граф! — закричал Тибальт. — Граф, а не висконте, как они! Оба стражника в неуверенности выпрямились; их глаза, которые они временами направляли на лицо Тибальта, находились в таком положении, что вот-вот зажмурятся. Они ещё долго стояли так, обмениваясь друг с другом вопрошающими взглядами, и не решались ни двинуться, ни заговорить. Франтумато с шумом выдохнул, усмешка исказила его каменные черты: эта пантомима показалась юноше смехотворной.       — Но ладно, — произнёс Тибальт наконец, — сейчас я бы послушал, что вы надумали.       — Ну, — протянул капитан, сбитый с толку такой неожиданной переменой в юноше, — обычно за драку полагается порка. Но это лишь для простолюдинов. А вы дворянин, значит, это правило не для вас. Мне кажется, такие дела должен решать принц. Да, принц, — повторил он с большей уверенностью, но оборвал себя, когда бросил взгляд на фонтан. — Так. Марко, пойди к палаццо принца и расскажи обо всём, что произошло, а ты, Валерио, отведи висконте Бенволио и висконте Ромео к лекарю, а следом — в палаццо Монтекки. Теперь, — капитан развернулся к Тибальту, — остаётся только ждать, граф Франтумато. Юноша, медленно кивнув стражнику, направился к фонтану, откуда наблюдал, как Монтекки постепенно исчезают в мягкой тени узкой улочки. Их потрёпанный, даже жалкий вид внушил Тибальту липкое чувство того, что в содеянном им таилось приятно покалывающее грудь и манящее нечто. Он в стремительном движении скрестил руки на груди и опустил на неё голову, но когда солнечный свет не успел ещё соскользнуть с его угловатых губ, можно было увидеть усмешку, полную животной жестокости. Ожидание оказалось недолгим: через четверть часа на площадь выбежал посланный Марко. Тибальт, заметив стражника, повернулся в его сторону; глаза его блестели тщеславным огнём, словно до ответа, который он вот-вот услышит, ему нет дела.       — Ну что? — спросил капитан.       — Принц приказал, — ответил он на сбивчивом дыхании, — отправляться вместе с графом в палаццо Капулетти, где он будет нас ожидать. Туда он направился сразу после того, как я обо всём ему рассказал.

***

Хоть в конце дня солнцу удалось пробиться через молочные кружева туманов и в его лучах утопала вся Верона, палаццо Капулетти лежал в гротескных тенях, отчего казался ещё мрачнее. Тибальт заметил это отличие лишь при входе во внутренний двор. «Наверное это оттого, что внутри сидит сам принц», — предположил он с усмешкой. Когда они приблизились к подножью лестницы, ведущей на верхние этажи, Тибальт отозвал стражников, чтобы самому продолжить путь самому. Оказавшись в галерее, где коридор раздваивался, юноша без мгновенного замешательства повернул в сторону залы: он твёрдо знал, куда идти. Вскоре он начал подходить к нужной комнате: возле дверей стояли кирасиры в чёрном облачении — стражи дука — а изнутри доносились тихие голоса самого принца и синьоры Капулетти. Юноша вошёл в залу, медленно выступая из тени коридора под солнечные лучи, светящие сквозь запылённые стёкла.       — Тибальт! — воскликнула тётушка, а затем добавила без всякого причитания, — Господи, что за позор на имя! В её голосе слышались недовольство и упрёк, однако звучали они слишком мягко и по-напускному, будто синьора Капулетти не вложила в это обращение свои истинные чувства. В моменты гнева её глаза блестели совсем по-другому — не так, как сейчас.       — Тётушка, граф Капулетти — сказал юноша в поклоне и занёс ногу для следующего шага, но перед ним появилась фигура принца, — дука.       — Да, Тибальт, — бросил он через плечо, заходя вглубь комнаты. — Как ты, наверное, знаешь, тот стражник мне всё рассказал, а теперь про это знают и твои дядюшка с тётушкой. Понимаешь ли ты в полной мере, что совершил? С этими словами принц, стоявший у окна, резко развернулся на одном месте и направился к Тибальту. Казалось, от гнева дука должен был плеваться желчью, но, к удивлению юноши, имел тот же вид, что и на балу: живая походка, слегка угловатые жесты, призрачная улыбка на губах — ничего в нём не поменялось, лишь взгляд потемневших глаз стал твёрже.       — Да, я понимаю, дука, — отчеканил Тибальт, — иначе бы не сделал этого. Принц приблизился к юноше и заглянул тому в глаза, плотно сомкнув губы. Франтумато на несколько мгновений направил на него ответный взгляд, но отвёл взгляд на стену позади дука: так долго смотреть на подеста он не решался.       — Сомневаюсь в этом, — покачал головой принц. — Ты подумал о своей чести? О том, что будут о тебе думать люди?       — Более чем. Именно моя честь стала причиной этого поединка.       — И какое Бенволио с Ромео имели отношение к твоей чести? — продолжал терпеливо расспрашивать дука.       — Ох, уж эти Бенволио с Ромео! — воскликнула сеньора Капулетти, встревая в их разговор. — Дука, мой племянник, конечно, виноват, и на нём в полной мере лежит вина, — в это мгновение она строгим взглядом посмотрела на юношу, — но он не заслужил быть на грани смерти! Это они свели Тибальта в болезнь! А что было бы, не повели Господь, если бы мой племянник умер?! Как бы я ответила за это перед Богом? Тибальт с лёгким раздражением на лице и во взгляде приложил пальцы ко лбу. «Мадонна! Тётушка, зачем так встревать в разговоры? Особенно с принцем?» — спросил он беззвучно. Сеньора Капулетти, живо начав разговор, постепенно умеряла свой пыл с каждым мгновением, когда встречалась глазами с холодным взглядом дука. Наконец она совсем тихо, словно остерегалась чего-то, произнесла:       — Вы, дука, сами не понаслышке знаете, как скверно оказаться больным зимой и от болезни родного потерять. Принц в надменном жесте занёс голову, поглядел на сеньору Капулетти и, едва слышно цокнув, отвернулся от неё к юноше.       — Но подумай о тех, на кого ты поднял руку! — неожиданно повысил голос подеста. — Бенволио и Ромео, они ведь младше тебя! Что за постыдное зрелище: совершеннолетний юноша борется с двумя недорослями, что лишь вдвоем могут с ним равняться! Словно орёл с двумя ястребами! Своими силами ты мог их убить! Двух дворян! Не челядь — дворян! Об этом ты думал в тот момент?       — Конечно думал, дука, — тихо ответил Тибальт; его ладонь потянулась ко рту, чтобы скрыть предательскую усмешку. — Но не осмелился и никогда не осмелюсь. Неужели я буду после этого добрым католиком? Взгляд принца, покоившийся на стене перед ним, внезапно соскользнул на Тибальта: его глаза смотрели на юношу с особым усердием словно в попытке заметить лживость и обманчивость в его жестах, позе и выражения лица. Всё то время, что дука молчаливо изучал его, Франтумато не смел изменить положения своего тела и снять маску безразличия — лишь пальцы на его правой руке с сухим шелестом царапали внутреннюю сторону ладони, выдавая знаки смятения и беспокойства. Наконец принц смягчил свои черты — они перестали быть резко очерченными — и отвёл тяжёлый взгляд обратно на стену.       — Хорошо, — заключил подеста, — я верю тебе. И на первый раз отпускаю твою оплошность, раз уж ты венецианец и в Вероне живёшь лишь три месяца. Сейчас мне нужно уйти, — сказал он, оглядываясь на чету Капулетти, — переговаривать по вашему делу с Монтекки. Тибальт, будь любезен и следуй за мной. Юноша не двигался сначала, но, сперва в недоумении обернувшись на тётушку, пошёл к принцу, вышедшему уже в коридор. Когда Тибальт покинул залу, то услышал один громкий звон, а после него — постоянные позвякивания: это стража дука наконец сдвинулась со своего поста. В полном молчании они вчетвером добрались до внутреннего двора. Но вместо того, чтобы выйти через арку на улочку, принц неожиданно развернулся, обратившись лицом к юноше; Тибальт так же встал в неуверенности и согнулся в поклоне.       — Дука? — с вопрошающим взглядом произнёс Франтумато.       — Я хоть не полностью уверен, — начал принц, оглядываясь по сторонам, — но полагаю, что знаю причину твоего поступка. С этими словами он положил руку на плечо юноши и сжал ладонь так сильно, что Тибальт не мог теперь двинуться и не ощутить при этом чудовищного давления. Сбитый с толку этим поступком он поднял взгляд на лицо дука: его сузившиеся глаза смотрели серьёзно.       — Некоторые люди, — продолжил принц внезапно, — ставят своей целью довести тебя до ненависти. И поверь, они успешно это делают, дёргают за ниточки и всё без твоего ведома. Но, Тибальт, ты, как я погляжу, юноша видный. Имей свою голову на плечах и сам решай, должен ли ты ненавидеть. Я полагаюсь на то, что ты послушаешь меня. До свидания, Тибальт. Смотри, чтобы я не встретил тебя в следующей раз в очередной драке.       — Хорошо, дука, — Тибальт поклонился ещё раз. Юноша, погрузившийся в свои мысли, наблюдал за тем, как фигуры принца и стражи постепенно уменьшаются и исчезают за углом арки, и оттого не услышал звуков шагов за своей спиной. Тибальт пришёл в чувство только тогда, когда до его плеча дотронулась рука.       — Тётушка? — он обернулся на прикосновение. — Вы пришли, чтобы проводить принца?       — Да, но вижу, что он ушёл, — пробормотала сеньора Капулетти. — Однако я ещё хотела и с тобой поговорить. То, что ты сделал, конечно, будет порицаться обществом, принцем, Монтекки, — она произнесла последнее слово гораздо твёрже, чем остальные. — Но я тебя не стремлюсь тебя осудить — наоборот. Тибальт сделал шаг назад; его глаза, направленные на сеньору Капулетти, глядели с неверием и удивлением.       — Наоборот? — бросил он в воздух. — Что-то я не нахожу смысла в ваших словах, тётушка. Вы в зале очень ругались на меня, а теперь — даже не упрекаете.       — Тогда, при дука, нельзя было показывать моего одобрения к тебе, — сеньора Капулетти встала перед племянником, — а теперь, когда рядом только свои, это возможно. Глаза юноши вновь сузились в недоверяющем прищуре: слова тётушки внушали ему сомнения и путали его.       — Тибальт, — продолжала она тем временем, — то, что ты совершил, нужно было совершить, потому что это правильно.       — Правильно? Вы действительно.., — Тибальт поднял голову и направил свои блестящие глаза на сеньору Капулетти, но через мгновение отдёрнул себя. — Да, тётушка, я слушаю.       — Всё, что я хочу сказать тебе, — её голос вдруг задрожал радостными нотами, — что я горжусь. Ты смог защитить своё достоинство в глазах жителей Вероны, и не у всякого хватит на это храбрости. Ты молодец, Тибальт, — с этими словами она положила свои руки на плечи юноши. — Ты понимаешь это? Тибальт кивнул, и в глазах сеньоры промелькнула тень удовлетворения, а губы изогнула улыбка — слишком широкая и хитрая, чтобы быть искренней.       — Вот и хорошо, — произнесла тётушка ласковым голосом, — а теперь, мой Тибальт, иди переоденься из этих обрывков в что-то более достойное тебя. Я давно подумываю приобрести китайский шёлк с бархатом на твои новые одежды и заказать для тебя плащ. Так больше подходит тебе, не так ли?