Обезмолвленный

Небольшой поцелуй. Всё, чего он хотел — небольшой поцелуй. Он изнемогал и умолял меня, пристально глядя мне в глаза и, как только я заметил на себе его возмущённый нетерпеливый взгляд, то отвесил ему пощёчину. Он замер и не сказал ни слова, не смея протянуть руку и дотронуться до своей щеки. Я наклонился к нему и тихо сказал: «Произнеси моё имя». Он вздрогнул и, словно совершая некий священный обряд, неуверенно произнёс «Чимин». Я наклонился ещё ближе и зашипел: «Громче». Мне доставляло удовольствие слышать собственное имя из его дрожащих губ, и хотелось вонзить в них зубы и сделать ему больно, но я сдерживался, оттягивая наказание. Он не мог пошевелиться, весь перетянутый ремнями, и не смел произнести ни слова, и я все равно был уверен, что наглец насмехается надо мной и вот вот засмеётся, потому что мои руки не смогли бы сдавить его сильнее, чем он заслуживал. Я в ярости опрокинул его на бок и сообразил, что совершил ошибку с ошейником. Его нельзя затянуть. Он смотрел на меня в ожидании, и я, не в силах это терпеть, наступил ему на горло. — Что ты чувствуешь? — спросил я. — Вы правда хотите знать? — Не надо кокетничать, — ответил я и нажал сильнее, — или ты говоришь, что ты чувствуешь, или я сам решаю, что ты будешь ощущать только боль. — Любовь, — шёпотом произнес он, посмев улыбнуться. Если бы в моей руке был нож, я бы вонзил его без промедления, но мерзавцу повезло. Я лишь наклонился и схватил его за волосы, растянув на лице улыбку и сказав: «Не смей произносить при мне это слово». Я сказал это и эффект мне не понравился, малец смеялся надо мной ещё больше, хоть я и не слышал его смех и не видел улыбки в глазах. Он насмехался надо мной своим присутствием, и я корил свою фантазию за то, что она никак не могла ничего придумать. — Ты же носишь с собой нож в рюкзаке, а, Чонгук? — наконец услышал я собственный голос. — Пожалуйста… — попытался ответить он, и я со всей силы стянул ремень на его талии. — Кто дал тебе слово? Он ответил мне молчанием, которое тянулось, пока я доставал его карманный нож из рюкзака. Он отреагировал на прикосновение холодного лезвия охотнее, чем на мою пытку, и почти не вскрикивал, пока я вырезал на его рёбрах его любимое слово. Я отошёл, мимолетно полюбовавшись своим трудом, и, поставив его на колени, приказал прочитать написанное. Он вывернул голову, чудом удерживая равновесие (у этого скотины слишком много физических сил), и, разглядев буквы, поднял взгляд на меня. — Нет. — Что, прости? — я сощурил глаза. — Нет, — твёрдо повторил он, не решаясь давать объяснение. — Очень жаль, — сказал я. — Ты же знаешь, что будет за повиновение? Он всё так же молчал. Меня начинала раздражать тишина. — Я не хотел доставать сегодня плеть, но по твоей вине придётся. И я заставил его кричать, эти крики были лучше любой музыки, лучше его пения, лучше блядского слова «любовь», по которому я прошёлся плетью с особым усердием. Теперь я знал, что он не смеётся, знал, что он благодарен мне, я слышал благодарность и смирение в его криках. Он лежал в бессилии на полу, слабый и беззащитный, несмотря на его мощное, все в выпирающих мышцах тело, он весь был как одна мышца, способная расщепить меня на части одним движением, а я смотрел на него и испытывал одновременно жалость к нему и презрение к себе. Он не заслуживает моей жалости, повторял я себе. Я был слишком благосклонен, я должен был быть жёстче, уничтожить его, раздавить своей властью, чтобы он забыл про собственную силу, про собственную мощь, чтобы он забыл, что существует кто-то, кроме хозяина. Меня. Я притянул его к себе за цепь, и ему пришлось мне помочь, потому что я бы не смог поднять его тело сам, и я возненавидел его сильнее и схватил за подбородок. Он поднял на меня свои бесстыдные глаза, и я не нашёл в них ничего, кроме повиновения. Он смотрел на меня с обожанием, и я позволил себе его простить. Да, он вскоре снова осознает, что моя власть небесконечна, да, он снова будет проявлять свой характер и пытаться манипулировать мной, как будто я только что не размазал его по полу, не заставил извиваться от боли и унижения. Но я позволил себе простить его на этот раз (снова). В следующий раз я сделаю так, чтобы он пожалел ещё сильнее, чтобы моя любовь ещё сильнее прожгла его болью, чтобы он больше не вздумал играть со мной, как неразумный ребёнок с огнём. И вот я сам думаю о любви, а наказать меня некому. Я снимал с него цепь и ремни, думая об этом и о том, не поцеловать ли его в свежие раны, ведь ему станет ещё больнее, но бесстыдник решился играть со мной прямо сейчас, слегка приподняв веки и прошептав: «Вы такой красивый, хён». Я думал, не ударить ли его за эти слова, но понял, что, задумавшись над этим, я уже проиграл. Он всегда будет бить меня первым. Маленький манипулятор держал меня под прицелом, а я не смог этого понять. Я простил его и подарил ему то, за чем он пришёл.