Никому не доверяй

Первое апреля в этом году выпало на понедельник. Порпентина Голдштейн по-своему любила весну, но все-таки настроение у нее было самое что ни на есть рабочее. В отличие от большинства сотрудников МАКУСА, которые с самого утра пребывали в состоянии абсолютно неуместного легкомыслия. Эта атмосфера прямо-таки чувствовалась в воздухе и несколько сбивала с толку (что было не слишком приятно, но, в общем-то, вполне можно было с достоинством игнорировать). Однако, когда Голдштейн приблизилась к своему рабочему месту, земля на мгновение ушла у нее из-под ног, а в глазах зарябило всеми цветами радуги. Тина сделала глубокий вдох и с некоторой заторможенностью осознала причину своего волнения. Это был огромный букет алых тюльпанов, лежащий прямо на ее столе во всю ширину своего весеннего великолепия. Лепестки прекрасных цветов отчаянно пламенели, точно на столе, заваленном бумагами, случилось внезапное возгорание. Тина не сразу смогла отвести от них взгляд. А когда все-таки смогла, заметила маленький белый конвертик, в который была вложена записка с инициалами «P.G.». И это окончательно выбило почву из-под ног отважного мракоборца. «Черт, этого не может быть, потому что этого просто быть не может», - подумала Тина, оседая на собственный стул. И тут ее осенило. Резкой, неприятной вспышкой полоснула беспощадная правда. Сегодня было проклятое первое апреля. И этот розыгрыш был самым бесчеловечным, самым бессердечным розыгрышем за всю ее жизнь. «Плохо же вы справляетесь с контролем своих эмоций, мракоборец Голдштейн, если весь отдел в курсе ваших неуместных и нелепых чувств!» Безответных чувств – больно кольнуло в сердце. Тина порывисто схватила злосчастный букет и, помедлив лишь самую малость, с яростью похоронила его в самой большой корзине для бумаг. Вот так вот! Пусть тот, кто вздумал оттачивать на ней свое остроумие, видит это – и пусть теперь отважится посмеяться ей прямо в лицо.

***

К концу рабочего дня Тине с горем пополам удалось успокоиться и немножко приблизиться к желанному состоянию душевного равновесия. Голдштейн уже не прислушивалась к смешкам и шепоткам, которые, как ей казалось, преследовали ее весь день, словно невидимый позорный шлейф. Она даже решила немного задержаться на работе, чтобы наконец навести порядок на своем столе. «Это помогает дисциплинировать эмоции», - сказала Тина самой себе, погружаясь в ворох хаотично разбросанных бумаг, черновиков и записок. Когда ей на глаза попался маленький прямоугольник бумаги со знакомыми инициалами, Голдштейн моментально скомкала его недрогнувшей рукой. Должно быть, она слишком увлекалась своими размышлениями на эту тему, поскольку не сразу заметила, что над ней кто-то стоит. - Рабочий день закончился, Голдштейн, - сообщил Грейвс в своей обычной, суховато-иронической манере. (Правда, в его глазах на этот раз было что-то такое, чему Тина не могла подобрать точное определение.) - Я знаю, сэр, - Голдштейн поспешно опустила взгляд на гладкую столешницу и приняла максимально непроницаемый вид. – Просто я подумала, что навести порядок на моем столе будет совсем не лишним. Вы сами говорили мне об этом на прошлой неделе. В гулкой тишине Тина услышала над своей головой скептическое хмыканье, должно быть, сопровождавшееся привычной грейвсовской усмешкой. - А вы говорили, что вам нравятся тюльпаны, - неожиданно произнес Персиваль, заставив Голдштейн вздрогнуть. – Хотелось бы узнать, чем же вам не угодил мой сегодняшний букет? Тина подняла голову и выдавила из себя какой-то неопределенный звук, в котором в равной степени сочетался неподдельный ужас и искреннее удивление. - В чем дело, Тина? Вы разучились разговаривать? – переспросил Грейвс с притворным огорчением. (Впрочем, не таким уж оно было и притворным, если взять в расчет тот факт, что несколько часов назад Тина собственноручно затолкала подаренный им букет в корзину для бумажных отходов.) Голдштейн уронила голову на скрещенные руки и подавленно прошептала: - Сегодня первое апреля, сэр. - И? – Персиваль продолжал взирать на ее живым укором, и выносить это было просто физически невозможно. - Я не поверила в то, что букет отправили вы. Мне показалось, что надо мной… - Тина замялась, не зная, как лучше сформулировать окончание предложения. - Что над вами посмеялись? – милосердно подсказал Грейвс (в его голосе прозвучало нечто, похожее на облегчение). - Если бы я знала наверняка, что этот букет от вас, я бы никогда, никогда от него не избавилась! – порывисто воскликнула Тина, глядя на своего руководителя жалобными глазами раненого оленя. Персиваль коротко рассмеялся, а потом сокрушенно вздохнул. - Вам нужно научиться доверять, Тина. Я понимаю, что работа мракоборца далеко не всегда предполагает подобную роскошь. Но, ради меня, ради себя самой, постарайтесь над этим поработать, хорошо? Голдштейн энергично закивала и не смогла подавить улыбки, что расцвела на ее лице, точно первоцвет. - Я буду очень стараться, - отчетливо произнесла она, больше не избегая смотреть на Персиваля. – Честное слово. Вот увидите!

***

На следующее утро рабочий стол Тины снова пламенел весенним цветочным пожаром. Пожалуй, на этот раз мракоборцу Голдштейн было абсолютно наплевать, как об этом судят окружающие. «Весна – это время становиться мудрее», - гласила приложенная к букету записка. И Тина была абсолютно, на сто процентов согласна с ее содержанием. (Персивалю Грейвсу она всегда доверяла полностью.)