A World Alone.

Эш был знаком с этим чувством уже много лет. Огромная дыра росла в его душе год за годом, и он уже давно свыкся с этим. Пустота стала для него привычной, как и все эти постоянные попытки остаться в живых, жертвуя всем, что когда-либо было в его жалкой, ничтожной жизни. Но потом судьба свела его с Эйджи. И что-то щелкнуло, словно недостающая деталь механизма наконец-то встала на свое место, делая его целым. Совершенно новое, необычное чувство зародилось в его душе, когда он увидел, как Эйджи взлетел, нет, скорее воспарил, к небесам. Чувство, которому она даже не пытался найти объяснения. Но оно не покидало его ни на секунду, и даже тогда, когда его забрали. Однако пустота снова вернулась к нему на место того мира, который он оставил, которого его лишили. Его сердце словно вырвали из груди и бросили в самую глубокую яму, которую только можно найти в этом мире. Эш никогда не испытывал ничего подобного. Он нашел свет — человеческое существо, с которым пришли мир и спасение — но этот свет у него забрали и спрятали так далеко, как только было возможно. Не было ничего удивительного в том, что лишившись всего и оставшись наедине с этой всепоглащающей пустотой, единственным спасением, которое видел Эш, было самоубийство. Но, как оказалось, пустота воцарилась не навсегда. Свет и любовь, которые обрели человеческую форму — голос — вернулись чтобы спасти его. Вернулись с пистолетом в руке, нацеленным прямо в голову его прошлому. И мир снова стал целым. Эйджи резко зашипел, проворчав на выдохе: — Горячо. Он повернулся к Эшу, держа в руках теплую кружку: — Вот, готово. Прости, это всего лишь разогретый консервированный суп. Эйджи мягко взял руки Эша в свои и осторожно обернул их вокруг кружки. Эш принял ее, следуя за прикосновениями Эйджи. Он все еще не мог видеть, поэтому приходилось полагаться на другие чувства. Если доза препарата была такой же, как обычно, то его зрение должно вернуться к нему в течение часа, но он не был в этом уверен. Только прикосновения Эйджи, его пальцы, опаляющие кожу — вот и все, что Эш ощущал теперь. Но эти прикосновения дарили ему то тепло, которое никогда не будет доступно взгляду. Намного теплее, чем суп. — Вполне неплохо, — наконец ответил Эш, с облегчением в голосе, — давно еда не была такой вкусной. Он мог чувствовать, как Эйджи смотрит на него. Он даже чувствовал энергию, которая крылась за его взглядом. Он был знаком с различными видами взглядов (заинтересованные, пошлые, полные страха), но прямо сейчас Эш чувствовал, что Эйджи смотрит на него с беспокойством. Вероятно, с легкой примесью грусти. Или жалости. Эш ненавидел жалость, но теперь, пожалуй, не было смысла отрицать очевидное. — Ты снова спас меня, Эйджи, — сказал он. Это было правдой. — О, да брось. Ты спасал меня бессчётное количество раз, — он тихонько засмеялся. Это походило на тональность в музыке — словно момент затишья в опере, который нес в себе в десять раз больше энергии, — ты в безопасности, и мы не потеряли ни одного из ребят. Мы сделали это вместе. Вспоминая ту канонаду пистолетных выстрелов, Эш удивлялся, как такое вообще могло произойти. Сам факт, что это сработало, вызывал восхищение. И подозрения. Не было ни единого шанса, что Бланка купится на такой неубедительный план. Эш нащупал рукой стену и оттолкнулся от нее, чтобы встать. — Здесь слишком опасно оставаться, — сказал он. И уставился слепым взглядом в пустоту. —  Подожди, — мягко скомандовал Эйджи. Он скомандовал, действительно, — скорее всего, он сейчас как сумасшедший обыскивает все на поверхности в поисках тебя. Кроме того, тебе нужно отдохнуть. Эшу действительно нужен был отдых. И он знал это. Он не был идиотом. Но чувство приближающейся беды никак не покидало его, заставляя мелко подрагивать. — Послушай своего старшего брата хотя бы разочек, ладно? — продолжил Эйджи. Эш помедлил, всего на секунду задержав дыхание, прежде чем тяжело выдохнуть и соскользнуть по стене обратно на свое место. Он снова обернулся в одеяло, которое Эйджи дал ему. Этот жест был словно напоминание, где он есть. Где он был. Где он будет всегда. — Да, должно быть, ты прав, — наконец сказал он. Он чувствовал тепло от огня неподалеку от его лица, но это тепло не шло ни в какое сравнение с тем, которое дарил ему Эйджи, — Я всегда думал только о худшем развитии событий. Я слишком долго так жил. Старые привычки не так уж легко побороть, знаешь? Должно быть все потому, что я трус. — Прекрати это, — отрезал Эйджи, — ты не трус. Он не понял. Эш покачал головой: — Нет. И поэтому я все еще жив. Всегда думай наперед, — он сжал колени и с головой укутался в одеяло. Впрочем, этот жест не смог заменить Эйджи, — Я не могу обрести покой и поэтому всегда жду худшего. Он положил голову на колени, прикрывая глаза и наслаждаясь моментом затишья. Беспокойство все еще не покинуло его, но теперь Эш по крайней мере не переживал о том, что ему делать, или что это беспокойство может означать. С Эйджи он обретал покой, и это было самое замечательное в нем. Из всех душ, что когда-либо видел Эш, душа Эйджи была самой чистой. Иногда он думал, что Эйджи просто какое-то сверхъестественное божественное существо. Мифическое создание. Но нет, вот он. Настоящий. Реальный. Он вовсе не ангел, спустившийся с небес. Он просто фотограф из Японии. Просто так случилось, что он нес в себе ангельский свет. — Я замерз, — прервал тишину Эш. Эйджи мягко взглянул на него: — Прости, у нас больше нет одеял. — Нет же, идиот, — тихо пробормотал Эш, раскрывая одеяло в пригласительном жесте, проясняя свои намерения. Он почти мог почувствовать на себе полную любви улыбку. Эйджи осторожно скользнул к нему в руки, запахивая за собой полы одеяла. Пустота обжигала холодом, но Эйджи был теплом, которое ее заполнит. Эш не ждал, что это продлится вечно. Достаточно того, что это уже было сейчас. Их тела прильнули друг к другу, и Эш обнаружил себя прижатым к груди Эйджи. Пустота исчезла. — Навсегда, — просто напомнил ему Эйджи. Эш широко распахнул глаза, но зрение все еще не вернулось к нему. Он был заперт в этой запутанности и неопределенности, но с Эйджи все вокруг обретало смысл. Ему больше не нужно было предугадывать. Он больше не должен думать наперед. Он больше не должен полагаться на свои инстинкты, потому что единственный инстинкт, который остался у него сейчас — прижаться чуть ближе. Он может быть лишен способности видеть, но он все еще способен распознать чистейшую любовь. Любовь к Эйджи. — Навсегда, — пробормотал Эш, словно молитву, которая всегда будет с ним. Имя Эйджи само по себе было молитвой, и ему нравилось произносить его. Ему нравилось перекатывать его на языке, ощущая искристые слоги, которых не найти в любом другом имени. — Как будет «навсегда» на японском? — спросил он тихо. — «Zu-to-da», — произнес Эйджи. Навсегда. Похоже, это слово звучит прекрасно в любом языке. Или, возможно, оно прекрасно, потому что Эйджи произнес его. Эйджи делает прекрасным все, к чему прикасается. Эш закрыл глаза и повторил слово про себя. Эйджи покрепче сжал его плечи, нежно прижимая его к своей груди. Он бы хотел, чтобы все это было по-другому — чтобы все это было лучше. Но все, что он мог сейчас — это сфокусироваться на настоящем моменте. Здесь и сейчас они в порядке. Здесь и сейчас у них все хорошо. Эш не шевелился. Он что, уснул? Видимо так. Эйджи мягко отвел прядь волос с его лица и нежно посмотрел на него. Однажды Шортер обнаружил Эша спящим. Он обнимал себя руками, словно маленький ребенок, кутающийся в одеяло. Тогда Эйджи не осознавал всей важности момента, но помнил, что Шортер сказал ему тогда — Эш не может спать, если не уверен в своей безопасности. — Похоже, с тобой он чувствует себя в безопасности, — вот что сказал Шортер. Эйджи взглянул на него: — Правда? — А ты действительно и понятия не имеешь, да? Эти слова эхом отдавались в его мыслях, пока он смотрел на Эша, следя за его размеренным дыханием. Так спокойно. Будто все несчастья наконец оставили их. Эйджи помнил те слова Шортера. Похоже, он был прав. Сейчас Эйджи осознал, насколько безопасно Эш чувствовал себя рядом с ним. Мальчик, которого буквально ослепили, на которого ведут охоту. Он был готов мирно закрыть глаза и отключить все свои защитные инстинкты, которые до сих пор оберегали его, только на то короткое мгновение, пока он находится в нежных ангельских объятиях. Этот мальчик был готов пойти на столько рисков. Он столько потерял, стольким пожертвовал… Но он больше никогда не рискнет оказаться в пустоте. Эш снова открыл свои глаза, и на этот раз они были ясными. Прошла всего пара часов. Его тело все еще болело, но зрение возвратилось к нему. Эйджи все еще прижимал его к себе. — Думаю, будет лучше, если мы подготовимся к уходу, — тихо пробормотал Эш. Опасность близко. Он мог ощущать ее. Последняя вещь, которую он хотел сделать, это снова подвергнуть Эйджи опасности — голоса приближались, и пустота, преследующая его по пятам, грозила стать еще более безумной. Эйджи кивнул, помогая ему подняться на ноги. Он придержал одеяло, обмотанное вокруг этого ослабленного ребенка. Слова мертвеца все еще звучали в его голове. Он замер, размышляя, стоит ли говорить об этом. В конечном итоге, Эш всегда был хорош в угадывании мыслей и рано или поздно он все равно бы об этом узнал. Эш не любил недосказанностей, такой уж у него был образ жизни. Решать все проблемы сразу, освобождая себе путь. Это было очень выматывающе, словно работа без выходных. Это была буквально ежечасная битва за выживание без возможности отдохнуть. — Шортер рассказал мне кое-что о тебе, когда мы были в Кейп-коде… Эш заледенел. — И что же? — Он сказал, что у тебя проблемы со сном. — Так и есть. Эйджи тяжело сглотнул. Голос Эша звучал напряженно и прохладно. Это напоминало ему о тех временах, когда они впервые встретились. Но сейчас к ним был примешан страх. Словно он ждал, что его вот-вот поймают. — Тогда почему же ты так легко засыпаешь рядом со мной? Губы Эша искривились в самодовольной улыбке: — Ты хочешь, чтобы я это произнес? Эйджи понимал, что это значило. Его лицо покрылось глубоким красным цветом. Он затряс своей головой, уставившись в бетонный пол. Это значило, что Эш доверял ему. Эш Линкс, один из самых смертоносных человеческих существ, у которых когда-либо билось сердце, доверяет ему, Эйджи Окумуре, простому незнакомцу, просто по случайности сфотографировавшему его однажды. Это был первый раз, когда фотография не вызывала в нем чувства пустоты. Эш отвернулся, уставившись в бесконечные стены из металла и бетона. Он что-то мягко пробормотал на грани слышимости и Эйджи мог только ощущать, как пропитанные любовью иероглифы возникли в воздухе так же быстро, как исчезли: — Zu-to-da.