Человечнее

      Ничто человеческое не чуждо и тому, кому чужда человечность

      — Спрашивай уж. Невозможно как следует уснуть, не утолив своего любопытства, — голос ведьмака раздался неожиданно резко и громко в окружающей их тишине, нарушаемой лишь треском костра и шорохом ночного леса — это легкие потоки прохладного воздуха гуляли среди свежей листвы, в свете луны казавшейся тёмной совсем, создавая ласкающий слух шелест.       Цири, до того украдкой разглядывающая широкую спину Геральта, вздрогнула.       — Я лишь хотела спросить… почему люди так относятся к тебе? — она прикрыла веки, вспоминая угрюмое выражение лиц жителей деревни, мимо которой они проезжали вчера утром: мужчины провожали их настороженным взглядом, в котором странно смешались презрение и опасение, а женщины уносили до того спокойно играющих на улице детей в дом.       Геральт перевернулся на спину, закидывая руки за голову и разглядывая ясное небо. Над ними звездной пылью серебрился Дракон.       — А какую реакцию ты ожидала? Мы чужие для них совсем, — он угрюмо усмехнулся, переводя взгляд на сидящую возле костра Цири. Огненные языки пламени отбрасывали мягкие тени на её бледное, измученное лицо.       — Но ведь если бы не ты, то от зубов тех монстров, которых ты убил, погибли бы уже сотни, — торопливо начала Цири, подсаживаясь ближе, так, что разделяло их не более чем расстояние вытянутой руки. — Они должны быть у тебя в долгу, встречать тебя как защитника. Ты ведь…       — Ведьмак, — насмешливо перебил её Геральт, обрывая поток слов. — Я чудовище, гораздо хуже тех, защиту от которых они у меня просят. Поверь, Цири, если бы нашлись охотники на ведьмаков, люди бы с удовольствием их нанимали.       — Но почему? Люди бы сами страдали от этого, жертв было бы в сто раз больше. Гули, василиски, лешие, бруксы…       — Потому что все они выглядят как монстры, ведут себя как монстры, да и в мыслях у них только бы поживиться кем-то. Ради собственного выживания. Ведьмак же — нечто другое, неизведанное и от того еще более пугающее. Мы — мутанты, бесчувственные, бесчеловечные, только на вид схожие с людьми. И глупо надеяться на что-то другое.       Цири обняла себя руками за плечи и угрюмо уткнулась взглядом в костер, разглядывая огненные всполохи. Чувство несправедливости грызло её изнутри, не давая сомкнуть глаз в спокойном сне. Неужели еще остались те, кто считает, что ведьмаки, спасая людей, заслуживают лишь презрительного шепота за спиной и рассказов о том, что они — паразиты, вытягивающие у людей последние гроши?       — Продрогла совсем? — спросил Геральт, наблюдая за тем, как Цири ёрзает, стараясь устроиться поближе ни то к затухающему костру, ни то всё-таки к самому ведьмаку — тот даже в кольчуге был горячий, словно бока хорошо прогретого чугунного котелка, а ночи ныне стояли прохладные, земля тепло не отдавала, — да и до ближайшей деревушки было не меньше двух дней езды, потерпеть ещё придётся: ему-то привычно, а девчонка только вслух не жалуется, на него равняется.       — Немного, — выдохнула Цири, прекрасно понимая, что возраст, когда она могла солгать и ответить «нет», все-таки уже прошёл, — а вот возраст, когда после твёрдого ответа «да», она могла бы воспользоваться чужим теплом, похоже, никогда не наступит.       Резко и как-то совсем уж не в тему вспомнились слова Нэннеке, брошенные когда-то Йеннифер: «Она тебе не соперница», — раньше они казались нелепицей и совершенно непонятной бессмыслицей.       Раньше — но не сейчас.       Из странных мыслей, вызванных не иначе как завораживающим танцем огненных всполохов, Цири вывело прикосновение тяжёлых рук к её плечам. Рывок — и девушка уже лежит на широкой груди. Ведьмак легонько коснулся её щеки пальцами, мимолетно целуя в макушку.       — А теперь спи, — закрыл глаза Геральт, обнимая её одной рукой.       Легко сказать!       Цири почувствовала как краска заливает ей лицо, и вдруг совершенно точно поняла что имела в виду Йен, когда говорила о том, что руки у Геральта хоть и грубые — руки настоящего воина не проводящего ни дня без меча, — но ловкие и нежные.       Удобно устроившись на тёплой груди и грея руки у него за пазухой, Цири уткнулась носом в мужскую ключицу, опутывая руками мускулистый торс. От ведьмака веяло чем-то хищным, горячим, опасным и сильным, таким, что заставляет дрожать, стоя перед ним, и расслабляться, стоя за его спиной.       Цири вслушивалась в его размеренное сердцебиение и не могла перестать украдкой разглядывать его лицо — спокойное и расслабленное, янтарные глаза закрыты, дыхание ровное, и Цири, впервые так близко, видит длинный шрам на лице — совсем как у неё, — и эти тонкие упрямые губы, мягко-насмешливые, сомкнутые плотно.       — И всё же… ты намного человечнее людей, — выдыхает она тихо.       Волнение захлестывает её волной, разгораясь ярче от близости его тела, и Цири тянется рукой выше, касаясь пальцами колючей щетины и ведёт дорожку мимолетных прикосновений по коже — изучая лишь, не смея надеяться на что-то, даже мыслей таких не допуская.       Её ладонь резко перехватывают, цепко хватая за запястье, и Цири тонет в жгучем взгляде кошачьих глаз.       — Что ты делаешь?       Геральт серьезен и, кажется, даже впервые по-настоящему удивлён: блики огня играют на его бледном лице, смягчая шрамы, а Цири, осознавая двойственность порывов своих, дрожит от странного желания, стыда и собственной храбрости, по-мышиному застывая под его помрачневшим взглядом.       А затем, удивив даже себя, быстро склоняется, целуя его в губы, — просто впечатываясь мягкостью в его жёсткость, чувствуя его ступор, напряжение мышц и понимая что сейчас, — вот сейчас! — он оттолкнет её. Чувство неправильности врезается под кожу, оставляя после себя горечь. И ничего не будет уже как прежде, даже если постараться очень-очень.       Цири закрывает глаза, робко касаясь свободной рукой его волос, отсчитывая секунды до неизбежного, — от неё не пахнет крыжовником и сиренью, глаза её изумрудны, а не горят фиалками, так что ей не стоит даже надеяться на взаимность, — и, погребая собственные надежды, пробудившиеся в ней в одночасье, она тихо и умоляюще всхлипывает в его окаменевший рот.       Тяжёлый взгляд ведьмака туманится, вспыхивая в янтарной глубине опасными искрами — игра с огнём всегда оборачивается пожаром.       Геральт отпускает девичью руку и зарывается тяжелой ладонью в её растрепанные волосы, нависая сверху и углубляя робкий поцелуй, целует жадно и грубо, с неизвестной для Цири страстностью. Ей кажется, что установленный ранее мир, со своими правилами и порядками, сейчас рассыпаясь, звенит в её голове осколками.       Предназначение никогда не ошибается, глупы были те, кто думал иначе, кто выстраивал вокруг себя стены неверия. Случайности — вот что правит всем в этом мире, это то, что окружает нас плотным коконом, сетью паутины, сплетая между собой. Каждый рывок, каждый шаг и действие, даже самое незначительное, может привести к неожиданным последствиям — об этом помнили всегда, именно эти написанные истины не горят.       Цири задыхается, цепляясь руками за чужие плечи, чувствуя каждое прикосновение его рук к своему телу, и всхлипывает протяжно, когда горячие губы касаются её шеи, спускаясь к ключицам.       И просыпается сила, связывающая судьбы, не дающая шагнуть назад. Сила эта — не подвластна ни человеку, ни ведьмаку. Она струится лентами сквозь пальцы, оплетая пылающие тела, не позволяя вспоминать прошлое и думать о будущем. Рядом с этой силой в пыль превращаются все правила и порядки, сгорают до пепла все мысли о неправильности.       Ведьмак медленно проводит рукой по её шее, ключицам, груди, и ниже, к низу живота. Её собственные пальцы слепо путаются в тугих пуговицах холщовой рубашки, нетерпеливо исследуя лихорадочно-горячее тело Геральта, обводят контур каждого шрама. От ведьмака веет жаром и опасностью, кровью и битвами — и сочетания эти сладки и желанны для неё, подобным взращенной и воспитанной.       Предназначение ласкает грубыми мужскими руками, впивается жаром в нежную кожу — и даже глубже — туда, где таятся все сокровенные желания и мысли, казавшиеся при свете дня неправильными.       Цири колко впивается зубами в горячую мужскую шею, срывая с Геральта остатки рубашки, и запутывается руками в его белые волосы, возвращая упоительный поцелуй.       — Остановись, — хрипло шепчет ведьмак, вглядываясь в её замутненные желанием, — страстью! — глаза.       Неправильно, всё неправильно — она такая нежная, жаркая, обнажённая почти, совсем ещё девчонка, взросление которой он наблюдал собственными глазами.       Сила Предназначения смеётся тихо над его словами, и опутывает цепями, затуманивая сознание, а вторит ему огонь костра затухающего, насмехаясь над тем, что позволено ему намного большее сегодня, чем обычно пламени Беллетэйн, — сопротивляться надумал, ведьмак? не смеш-ш-ши.       — Пожалуйста, Геральт… — на выдохе шепчет Цири, теряясь среди янтарных искр его глаз, оранжевых всполохов костра и голубого сияния далёких созвездий.       Его Цири, Ласточка, Предназначение — извивается сейчас под его руками, откликается дрожью на каждое движение, и стонет трепетно и протяжно, стоит ему только скользнуть рукой ниже, впиться пальцами до отметин в манящий жар её бедер.       Следы от жадных и грубых поцелуев словно клеймо по всему её телу — сжигают мысли, выжигают неправильность действий. Светлые волосы окончательно расстрепались, переплетаясь с изумрудной травой и играющими на ней огненными пятнами — пожар, всюду пожар. Тонкие пальцы до судорог впиваются в сильные плечи, покрытые десятками пугающих шрамов, каждый из которых хочется обцеловать, изучить, забрать боль и горькую память себе.       Он — её пламя, её близость к силе.       Она — его отражение, его шанс сделаться человечнее.       И пустые слова обещаний рассыпаются, так и не произнесенные. Это ведь не майская ночь Беллетэйн, не повторение цикла. А глаза Цири не горят фиалками, и от волос её, веет запахом дыма и мёда, а не крыжовником и сиренью.       Это Предназначение, его власть, его сила. Ночь Волка и Ласточки. Ночь Геральта из Ривии и Цириллы из Цинтры. Ночь ведьмака и его ученицы.       До самого конца.