Молчание ранит

      Я потерял единственного, кого любил больше, чем себя.       А что, если ты сам его и убил? И себя ты даже не уважал, не то, чтобы любить. Точнее, буквально считал себя тряпкой и относился к себе соответственно. Всё, что у тебя было — этот человек. А ты так легко и бездумно обрываешь его жизнь, каким-то одним ледяным движением руки. И вместе с тем остатки своей…       Жизнь Вани Харгривз — сплошь одна зияющая рана. Вечно свежая и кровоточащая. Ведь стоит ей покрыться долгожданной коркой, как кто-нибудь — если не она сама — полоснёт снова. Так же безжалостно, как и могла она. Так же, как она и сделала. В итоге сил каждый раз восстанавливаться, зализывать многочисленные раны попросту нет.       Пока все терпели физическую боль от нанесения татуировок, Ваня страдала от душевной.       Она так старалась… Старалась влиться, быть близкой братьям и сестре. Быть на них похожей, в конце концов. Чтобы её признали, относились к ней всерьёз, как к равной. И не понимала, что она и так является неотъемлемой и — самое главное — незаменимой частью семьи. Что её справедливо считают этой частью. Она буквально являлась их якорем.       Видеть, как Эллисон смотрит на Лютера, было невыносимо. Хотелось выбежать из-за стола, где всегда царила напряжённая атмосфера, и никогда не возвращаться. А ещё, желательно, отодрать клок собственной кожи и вытащить сердце. Тянуть его, разрывая попутно множественные связки мышц, которые перестали иметь значение уже давно. Не участвовать больше в этой миссии «выглядеть как самая дружная семья». Потому что семьи нет как таковой. Дети просто напросто объединены общим несчастьем и какими-то эгоистичными целями их, с позволения сказать, отца.       Только Ваня будто бы носила в себе ворох всевозможных несчастий. Будто забирала их у братьев и Эллисон — о, особенно Эллисон — и гордо запирала их в себе, добавляя к личным. Она с достоинством терпела свою и чужую боль, впитывала негатив словно чёртова губка.       Но ведь Ваня не обладает силой. Она не должна находиться среди этих людей. Если в этом огромном одиноком доме были другие люди, кроме неё.       Но она здесь. Она везде.       В комнатах братьев. На кухне, в гостиной, во дворе. Рядом с Пятым, когда ему не сидится на месте и когда ему больно. С Пого, когда нужно напомнить ему выпить лекарства. Рядом с Беном, когда нужно выслушать и помочь. С Клаусом, когда необходимо поиграть ему на скрипке на ночь, ведь он боится темноты и оставаться один. Когда с Диего нужно приготовить сэндвичи. Только Номер Семь искренне полагала, что это лишь пустяки. Оно ничего не значит и, что её используют.       Но особенно Ваня любила быть рядом с сестрой. Любимой Эллисон. Две девочки в доме (не считая мамы) могли быть не разлей вода. Если бы Ваня не хотела большего. Если бы Эллисон не втюрилась в Номера Один.       Конечно, он ведь весь такой идеальный! Правильный, добрый. Он умел находить подход ко всем и умел помогать, защищать. А Ваня что? А она ни помочь нормально не могла, ни, уж тем более, защитить.       У неё не было для этого чёртовых способностей и доступа. Ведь Реджинальд не позволял ей участвовать в миссиях.       Потому что она обычная.       Это слово уже выжглось где-то в подсознании огненными буквами. Стоит Ване закрыть глаза, как оно всплывает, заставляя видеть только его. Постоянно напоминая девушке, кто она есть. Почему она не может стоять рядом с семьёй и не бояться осуждения. Это слово позволяет осознавать единственно важную истину для Вани Харгривз — она родилась недостойной.       Может, она не заслуживает и жизни?..       А Эллисон улыбается так ярко. Смеётся звонко и искренне. Бывает, Ване, но чаще — Лютеру, чтоб его. И Ваня злилась. Зависть сжигала её до маленьких тлеющих угольков, дым которых вызывал горячие слёзы, опаляющие покрасневшие щеки. Будто бы Ваня не Номер Семь, а долбанный вулкан.       Она застукала их. Увидела, как они сбегают ночью из дома. держась за руки. Как мило. Поведение, совершенно не свойственное хвалёному и чересчур превознесённому Номеру Один.       — Ваня?       Это была Эллисон. Вышла из-за спины Лютера, ревностно и заботливо спрятавшего её туда, стоило Номеру Семь выплыть из темноты коридора.       — Уйди, — а это уже Лютер. Он явно недоволен. Боится, что она побежит сдавать их отцу. А ей безумно хотелось этого первый раз в жизни. Но девушка скорее отрубит себе руку, чем предаст Эллисон.       — Ты же никому не расскажешь?       Её нежный, слегка дрожащий голос заставляет замереть сердце. Хочется, чтобы она всегда разговаривала лишь с ней. Так нежно и мелодично, без упрёков, как с ней говорят обычно. Чтобы тоже взяла за руку и сбежала с ней далеко-далеко. Хочется, чтобы это всё закончилось.       — Нет…       Этого им хватило, чтобы скомкано поблагодарить заметно погрустневшую сестру и убежать в ту сторону, куда парочка направлялась изначально. Свидание? Уже неважно.       Она будет молчать.