Circus

Чанбин наблюдает за ним около недели, ежедневно приходя на главную площадь в поисках столпившихся вокруг него людей. Мало кто проходит мимо развернувшегося посреди улицы зрелищного представления — фокусник искусно притягивает взгляды очаровательной улыбкой и всем своим ярким, солнечным образом. Он каждый раз удивляет толпу зевак чем-то новым, необъяснимым, но таким завораживающим и поражающим даже самое смелое воображение. В центре импровизированного круга лежит вверх дном шляпа-цилиндр, и благодарные за незабываемое представление люди щедро награждают молодого парня, за что он одаривает их широкой улыбкой и легким поклоном. Люди окружают его со всех сторон, но Чанбин держит расстояние, цепким взглядом наблюдая за умелыми махинациями иллюзиониста из-под опущенного козырька серой кепки. Взгляд скользит по чуть растрепанным рыжим волосам, что небрежно спадают на озаренное улыбкой лицо, плавно перемещаясь ниже, на глаза-полумесяцы, на аккуратный нос и пухлые губы — то, что Чанбин может отчетливо разглядеть с такого расстояния. Но особое внимание Чанбин уделяет ловким рукам фокусника, проворным пальцам, которые по обыкновению вытворяют с подручными средствами нечто необъяснимое — необъяснимое для завороженной толпы, но ясное как день для самого Со. Впрочем, в арсенале паренька встречаются трюки, которые заставляют Чанбина присматриваться особенно тщательно и искать разгадку тайны не один день. Чанбин в прошлом — профессиональный иллюзионист, зарабатывающий на жизнь масштабными уличными представлениями. Его выступления были не из простых, зачастую угрожали его собственной жизни, но люди были заинтересованы, люди платили деньги, когда он рисковал всем. Чанбин искренне любил свое дело и наслаждался им, несмотря на шрамы после подготовки особенно серьезных номеров, неодобрительные взгляды друзей, что доверяли роль ассистента Чанбина только себе. Но все изменил случай, оставивший на теле самый глубокий шрам, а в сердце — черную дыру размером с кулак, что всасывала страхи и сомнения, сохраняя их глубоко в душе и создавая некие ограничители. Чанбин завязал заниматься этим самостоятельно. Вместо этого он создал прекрасное место для таких же раненых, как и он сам. Для таких же потерянных и блуждающих в поисках себя — он собрал целую труппу, которая стала ему семьей. В юном фокуснике Чанбин видит потерявшегося ребенка. Он, несомненно, талантлив. Неописуемо талантлив, харизматичен и искусен в своем деле. Он умеет удивлять, каждый раз демонстрируя что-то совершенно новое, а отсутствие типичных карточных фокусов по типу «вытащи одну, не показывай мне, и я скажу, что это за карта» лишь добавляет лишних плюсиков в его карму. Он умело взаимодействует с толпой, не давая кому-то и шанса уйти, не досмотрев шоу от начала и до фееричного конца. И Чанбин не исключение — он с достоинством признает свое поражение перед очарованием этого уличного фокусника. Рыжеволосый паренек буквально заколдовывает его, и Чанбин оказывается слеп в первые дни наблюдения за ним. Настолько слеп, что не сразу замечает за ловкими движениями пальцев кое-что очень интересное. Кое-что, что вдребезги разбивает ангельский образ фокусника, навеянный им самим. Совсем внезапно казавшаяся столь миловидной улыбка теперь выглядит, словно звериный оскал, а глаза блестят совсем иначе — не приветливо вовсе, а жадно до новых «жертв». Но все это лишь подогревает интерес Чанбина к этому человеку, и он решает во что бы то ни стало подобраться к нему, постепенно, но настойчиво. Чанбин ищет толпу изо дня в день — мальчишка каждый раз проводит свои махинации в разных частях города. Он не из тех, кто привык сидеть на месте, и Чанбин с усмешкой узнает в нем эти черты, присущие для него самого. Со постепенно вклинивается в круг людей, подбираясь ближе, но все еще прячет глаза под козырьком. И очень славно, что это не мешает ему наблюдать за парнем, беззастенчиво блуждать по нему взглядом — жадным каким-то, Чанбину почти неловко из-за собственных сбивчивых мыслей. Но, чего греха таить, парень чертовски красив и притягателен. И, о боже, Чанбин не в силах оторвать от него взгляд. — А для следующего номера я бы хотел пригласить добровольца, — фокусник приветливо улыбается и приглашающим взглядом осматривает замеревшую в нерешительности толпу. «Вот оно», — единственная мысль, решительно проскользнувшая в голове Чанбина, прежде чем он стремительно направляется в круг, нетерпеливо отталкивая вставших на пути людей. «Это мой шанс», — и уверенный взгляд, направленный прямо на слегка опешившего паренька. — Какой… нетерпеливый доброволец у нас сегодня, — хихикает фокусник, оценивающим взглядом осматривая Чанбина, — не мог бы ты представиться? — Со Чанбин, — коротко бросает Со, отвечая тем же взглядом. Вот только плещется в нем кое-что еще — какой-то нездоровый интерес ко всему происходящему, и Чанбин надеется, что никак себя не выдает, в то время как ладони потеют от предвкушения. — Что ж, Чанбин, — глаз дергается от неформального обращения, ведь фокусник явно младше. Но зрители смеются довольно, наслаждаясь зрелищем: парень достает из кармана рваных белых джинсов карту и демонстративно крутит в руках, после чего выуживает из другого кармана черный маркер и протягивает его Чанбину вместе с картой, — не мог бы ты расписаться здесь? Чанбин внимательно следит за каждым его действием, прикусив губу, и, похоже, слишком щурит в подозрении глаза, ведь фокусник так же не отрывает испытывающего взгляда от Со. И ощущение появляется, словно глазами хищного зверя тебя пожирают неспешно, смакуя каждый кусочек, словно в голову забираются ловко и выуживают оттуда те самые постыдные мысли. От хитрого взгляда шоколадных глаз мурашки по коже невольно пробегают, заставляя поежиться. Чанбин берет карту в руки и послушно оставляет на ней подпись, после поднимая взгляд на фокусника. Тот улыбается вновь широко, а в глазах ни доли прежней лукавости — будто это все не более чем наваждение, будто бы не эти глаза нагло исследовали чужую душу секундой ранее. — Позвольте, — неожиданно вежливое обращение сбивает с толку, а пальцы, эти ловкие пальцы, заставляют вздрогнуть, когда мягко проходятся по руке, забирая карту. У Со ураган негодования внутри, когда он понимает, что с ним играют, а задор в глазах напротив не сулит ничего хорошего. Фокусник резким движением рвет карту пополам, а после взмахивает виртуозно руками. Толпа пораженно ахает — на раскрытых ладонях не оказывается абсолютно ничего. Чанбин лишь хмыкает чуть заметно, с вызовом смотря на паренька напротив. Тот, кажется, тушуется немного под уверенным взглядом, ведь в нем не читается привычное удивление. Но быстро берет себя в руки, продолжая. — Ох, кажется, я потерял карту, — блондин разводит руки, неловко улыбаясь, — и мне нужна твоя помощь, чтобы найти ее части, — Бин лишь кивает в знак согласия, думая о том, что мальчишка зарывает свой актерский талант в землю, — не мог бы ты достать свой кошелек? «А вот и оно», — усмехается про себя Со. Он тянется к карману своих джинсов, доставая оттуда нужное и вопросительно смотря на блондина. Вообще-то, он тоже может похвастаться некоторыми актерскими навыками. — Вы все видели, что я не прикасался ни к Чанбину, ни к его кошельку, верно? — обращается к толпе, которая хором соглашается с его словами. — А теперь загляни внутрь. Со с неким трепетом раскрывает кошелек и находит среди немногочисленных купюр часть карты с половиной своей подписи. «Ну, надо же, кто бы мог подумать», — саркастично замечает про себя Чанбин, но старается изобразить на лице хоть каплю удивления. Но это от него, в принципе, не требуется, ведь внимание фокусника переключено на изумленных зрителей, которые не скупятся на громкие аплодисменты, когда Чанбин достает часть карты, убирая кошелек обратно. И от него вовсе не ускользает мимолетный взгляд фокусника, на секунду остановившийся на кармане его джинсов. — Но это еще не все, — пы­та­ясь пе­рек­ри­чать тол­пу, со­об­ща­ет па­рень. Он валь­яж­но под­хо­дит к Со, не пре­рывая зри­тель­но­го кон­такта, и ока­зыва­ет­ся поч­ти вплот­ную. Нас­толь­ко близ­ко, что Чан­бин мо­жет рас­смот­реть на чуть за­горе­лых ще­ках оча­рова­тель­ные вес­нушки, от ко­торых взгляд отор­вать ока­зыва­ет­ся слож­ней­шей за­дачей. Са­модо­воль­ная улыб­ка на пух­лых гу­бах крас­но­речи­во го­ворит о том, что блон­дин за­меча­ет аб­со­лют­но все. А еще о том, что тот яв­но за­тева­ет неч­то ин­те­рес­ное и зре­лищ­ное. Чан­бин зна­ет, что улич­ный фо­кус­ник от­ли­ча­ет­ся неп­ред­ска­зу­емостью и вы­ходя­щими за ка­кие-ли­бо рам­ки дей­стви­ями. Зна­ет, что тот ра­ди хо­роше­го от­кли­ка мо­жет сде­лать са­мое не­лепое и бе­зум­ное пред­став­ле­ние. Зна­ет, что у то­го вся­кие ог­ра­ничи­тели от­сутс­тву­ют нап­рочь, что за не­вин­ной улыб­кой скры­ва­ет­ся ма­лень­кий де­мон, что нрав у не­го не­обуз­данный и воль­ный — поз­во­ля­ет се­бе слиш­ком мно­гое. Чанбин знает все это прекрасно, но подпускает того непозволительно близко. А потом понимает — бежать некуда. Он самостоятельно заходит в клетку к зверю, отдает себя на растерзание, отчетливо осознавая все последствия. Но мыс­ли го­лову по­кида­ют вмиг, а тол­па лю­дей ог­лу­ша­ет нес­держан­ным кри­ком, ког­да он чувс­тву­ет на сво­их гу­бах чу­жие и ви­дит под­ра­гива­ющие рес­ни­цы в па­ре сан­ти­мет­ров от собс­твен­ных глаз. Он от не­ожи­дан­ности от­сту­па­ет на шаг, ин­стинктив­но хва­тая фо­кус­ни­ка за та­лию, то ли пы­та­ясь от­тол­кнуть, то ли удер­жать. В мыс­лях бар­дак, а чу­жие теп­лые ру­ки на шее не да­ют отс­тра­нить­ся. И Чан­бин чуть ли не во­ет в по­целуй, ког­да чу­жой язык наг­ло про­ника­ет в рот, и вмес­те с ним Со чувс­тву­ет твер­дость кар­то­на на собс­твен­ном язы­ке. Как толь­ко до его за­тор­мо­жен­но­го соз­на­ния до­ходит, что это та­кое, фо­кус­ник отс­тра­ня­ет­ся с край­не до­воль­ным ви­дом и об­ли­зыва­ет этим сво­им чер­то­вым язы­ком эти свои чер­то­вы гу­бы, лу­каво заг­ля­дывая пря­мо в гла­за. Чан­бин вып­ле­выва­ет на ла­донь вто­рую часть пор­ванной ра­нее кар­ты и за­меча­ет чуть по­тек­шую от влаж­ности над­пись. — От­вра­титель­но, — сме­ет­ся фо­кус­ник, вы­тирая гу­бы тыль­ной сто­роной ла­дони. У Чанбина сигнал сос в ушах звенит, в груди будто молоток по наковальне стучит — гулко, с эхом, а влажные от поцелуя губы обдувает ветром. — Из­ви­ни, не рас­слы­шал твое имя, — ус­ме­ха­ет­ся Чан­бин, со­еди­няя две час­тички во­еди­но и вос­ста­нав­ли­вая собс­твен­ную под­пись, пос­ле под­ни­мая взгляд на пар­ня, что ра­дос­тно наб­лю­да­ет за по­пол­не­ни­ем в шля­пе-ци­лин­дре. — Фе­ликс, — от­зы­ва­ет­ся тот, яв­но с нас­мешкой кла­ня­ясь, — бы­ло при­ят­но иметь с то­бой де­ло, Чан­бин-щи. Сно­ва из­де­ва­ет­ся. Чан­бин улы­ба­ет­ся сквозь зу­бы, наб­лю­дая, как па­рень спеш­но хва­та­ет свою шля­пу и про­чий мел­кий рек­ви­зит, ко­торый по­меща­ет­ся в кар­ма­нах его тол­стов­ки. Все еще воз­бужден­ная тол­па рас­сту­па­ет­ся пе­ред ним, ког­да он, под­мигнув на­пос­ле­док и поб­ла­года­рив за день­ги, вы­ходит из кру­га и в сле­ду­ющую ми­нуту уже скры­ва­ет­ся за по­воро­том ка­кого-то книж­но­го под бур­ные ап­ло­дис­менты. Эти зе­ваки се­год­ня яв­но нас­ла­дились пред­став­ле­ни­ем. «Еще уви­дим­ся, Фе­ликс» — хмы­ка­ет про се­бя Со, ощу­пывая кар­ма­ны джин­сов и не на­ходя там бу­маж­ни­ка. Ис­кусно про­делан­ная ра­бота.

***

Зай­дя за угол пер­во­го по­пав­ше­гося до­ма, Фе­ликс сры­ва­ет­ся с мес­та, не ог­ля­дыва­ясь. Он бе­жит не­ожи­дан­но от­ча­ян­но, не пе­рехо­дя на шаг да­же тог­да, ког­да гул го­лосов ос­та­ет­ся да­леко по­зади, на­поми­ная о се­бе лишь гу­дени­ем в ушах. Ос­та­нав­ли­ва­ет­ся лишь тог­да, ког­да но­ги ве­ролом­но под­ка­шива­ют­ся от ус­та­лос­ти, ды­хание спи­ра­ет, а ритм сер­дца на­бира­ет су­мас­шедший темп. Фе­ликс сги­ба­ет­ся по­полам, опи­ра­ясь ру­ками на дро­жащие ко­лени. Он чувс­тву­ет жже­ние на ще­ках и уве­рен, что сей­час его ли­цо го­рит яр­ко-крас­ным. Хо­чет­ся спи­сать все на рез­кую фи­зичес­кую наг­рузку в ви­де бе­га, но в го­лове не­оно­вым выс­ве­чива­ет­ся пре­датель­ская над­пись «Со Чан­бин». Феликс давно заметил его в толпе — слишком выделялся среди обычных зевак своим цепким взглядом. Слишком привлекал к себе внимание Ли, который каждой клеточкой своего тела чувствовал, что за ним наблюдают. Фе­ликс сбит с тол­ку и пол­ностью обес­ку­ражен, а пе­ред гла­зами про­ница­тель­ный взгляд, тя­желый нем­но­го, зас­тавля­ющий сту­шевать­ся. А еще ух­мылка на гу­бах вмес­то удив­ле­ния, ко­торую сте­реть хо­чет­ся собс­твен­но­руч­но. Фе­ликс и сти­ра­ет, толь­ко не ру­ками, как пла­ниро­валось, а собс­твен­ны­ми гу­бами. Не­ожи­дан­ный да­же для не­го са­мого по­рыв, и та­кие же не­ожи­дан­но креп­кие ру­ки, цеп­ко ух­ва­тив­шие за та­лию. Фо­кус­ник мо­та­ет го­ловой, про­гоняя мыс­ли и крас­ку с ли­ца, вып­рямля­ет­ся и ос­матри­ва­ет пе­ре­улок, в ко­торый его за­нес­ло. Впе­реди сте­на, в ко­торую он бы не­сом­ненно вре­зал­ся, ес­ли бы вов­ре­мя не ос­та­новил­ся, сле­ва боль­шой му­сор­ный бак, ко­торый, ка­жет­ся, вот-вот лоп­нет от пе­репол­ня­юще­го его му­сора, что так же раз­бро­сан вок­руг, а справа то­же сте­на, та­кая же гряз­ная и об­шарпан­ная, как и все вок­руг, но ис­пи­сан­ная мно­голет­ни­ми, уже выц­ветши­ми граф­фи­ти. Фе­ликс ог­ля­дыва­ет­ся: пе­ре­улок пуст, а ус­то­яв­шу­юся ти­шину на­руша­ет лишь ше­лест по­жел­тевших объ­яв­ле­ний, раз­ве­шан­ных вдоль стен. Он де­ла­ет шаг впе­ред, вздра­гивая от хрус­та стек­ла под по­дош­вой кед, и идет к ту­пику, ко­торым за­кан­чи­ва­ет­ся под­во­рот­ня. Чу­жой бу­маж­ник от­тя­гива­ет кар­ман джин­сов, на­поми­ная о не­дав­нем пред­став­ле­нии, и на гу­бах вдруг чувс­тву­ет­ся лег­кое по­калы­вание, не да­вая за­быть о по­целуе. Фе­ликс на­поми­нание это спе­шит сте­реть ла­донью и уса­жива­ет­ся пря­миком за ба­ком, ко­торый зак­ро­ет его от пос­то­рон­них глаз, ес­ли в это бро­шен­ное бо­гом мес­то во­об­ще кто-то заг­ля­дыва­ет, и кла­дет шля­пу чуть по­одаль, ре­шив пе­рес­чи­тать за­рабо­тан­ные за день день­ги чуть поз­же. Он от­ки­дыва­ет го­лову на­зад, чуть уда­ря­ясь о хо­лод­ную сте­ну и ши­пя от бо­ли, в со­тый раз прок­ли­ная этот день. Фе­ликс ду­ма­ет, что удар ока­зал­ся край­не силь­ным, по­тому что мыс­ли вновь воз­вра­ща­ют­ся на глав­ную пло­щадь, в им­про­визи­рован­ный круг тол­пы и к стран­но­му, оп­ре­делен­но стран­но­му че­лове­ку в его цен­тре. Он не по­хож ни на ко­го, кто встре­чал­ся Фе­лик­су до это­го. Фо­кус­ник ви­дел вос­хи­щение в чу­жих гла­зах, изум­ле­ние, скеп­ти­цизм и да­же за­висть, но ни­ког­да не встре­чал взгля­да столь про­ница­тель­но­го, ис­пы­тыва­юще­го и вмес­те с тем вол­ну­юще­го все его су­щес­тво. С этим пар­нем яв­но что-то не так, и не­понят­ное чувс­тво тре­воги зак­ра­дыва­ет­ся в ду­шу при мыс­ли о нем. Фе­ликс вновь ста­ра­ет­ся от­бро­сить въ­ев­ши­еся в соз­на­ние мыс­ли, же­латель­но в этот са­мый бак под бо­ком, и дос­та­ет ук­ра­ден­ный ра­нее ко­шелек. Впол­не обыч­ный чер­ный ко­жаный ко­шелек, внут­ри ко­торо­го ока­зыва­ют­ся та­кие же обыч­ные ку­пюры, вот толь­ко… Под­дель­ные? Фе­ликс изум­ленно вы­сыпа­ет со­дер­жи­мое бу­маж­ни­ка на гряз­ный ас­фальт пе­ред со­бой, не ве­ря, что его про­вели. Па­ра ку­пюр с ха­рак­терной крас­ной над­писью в са­мом ни­зу по­сере­дине «не яв­ля­ет­ся пла­теж­ным средс­твом» ле­жит пе­ред ним, буд­то нас­ме­ха­ясь. Фе­ликс ни­ког­да не оши­бал­ся, всег­да вир­ту­оз­но вы­ходил из соз­данной им же иг­ры по­беди­телем. И его ни на се­кун­ду не бра­ли сом­не­ния о том, что од­нажды все мо­жет пой­ти не по зап­ла­ниро­ван­но­му за­ранее сце­нарию. Что од­нажды он сам ока­жет­ся по ту сто­рону — сто­рону так не­лепо про­иг­равших. От до­сады он за­кусы­ва­ет до бо­ли гу­бу, не в си­лах отор­вать взгляд от фаль­ши­вых бу­мажек пе­ред но­сом. Осоз­на­ние собс­твен­но­го про­иг­ры­ша на­каты­ва­ет мед­ленно и да­же му­читель­но, да­вая вы­ход тя­желым вздо­хам. Фе­ликс раз­до­садо­ван­но хва­та­ет ку­пюры и уже хо­чет вы­мес­тить на них всю оби­ду, не­щад­но ра­зор­вав, как за­меча­ет на се­рой по­вер­хнос­ти ас­фаль­та сло­жен­ную бу­магу. Обыч­ный тет­радный лист, за­меча­ет Фе­ликс. Лю­бопытс­тво нак­ры­ва­ет так же не­ожи­дан­но, как ухо­дит гнев, и он, от­ло­жив фаль­шив­ки, тя­нет­ся к лис­ту. Рас­крыв его, он под­ме­ча­ет ак­ку­рат­ный по­черк, ко­торым вы­веден текст. И по ме­ре то­го, как его взгляд бе­га­ет по ров­ным стро­кам, вол­на не­годо­вания и воз­му­щения зах­лесты­ва­ет его все боль­ше и боль­ше.

Ду­маю, ты нем­но­го обес­ку­ражен сей­час, воз­можно, рвешь и ме­чешь из-за под­дель­ных бу­маг.

Фе­ликс ска­лит зу­бы. Как же чер­тов­ски прав этот Со Чан­бин, и как же чер­тов­ски хо­чет­ся зас­та­вить его про­жевать и прог­ло­тить фаль­шив­ки, ко­торые он ему под­су­нул.

Но проч­ти это пись­мо до кон­ца, по­жалуй­ста. У ме­ня есть к те­бе пред­ло­жение, от ко­торо­го ты не смо­жешь от­ка­зать­ся. И это не толь­ко по­тому, что оно вы­год­но для нас обо­их. Сей­час у ме­ня есть кое-что, что те­бе, я уве­рен, очень до­рого.

Фе­ликс вздра­гива­ет и прик­ла­дыва­ет ру­ку к гру­ди, ту­да, где обык­но­вен­но ви­сит на тон­кой се­реб­ря­ной це­поч­ке под­веска. Паль­цы су­дорож­но ощу­пыва­ют шею, но не на­ходят хо­лод­но­го ме­тал­ла. Фе­ликс ма­терит­ся сквозь зу­бы, по­нимая, что его не толь­ко об­ма­нули, но и обок­ра­ли. Да кто этот Со Чан­бин та­кой, черт возь­ми?

И я вер­ну это те­бе, толь­ко ес­ли ты при­дешь кое-ку­да и выс­лу­ша­ешь ме­ня.

Осоз­на­ние то­го, что они мо­гут вновь встре­тить­ся, зас­тавля­ет об­ли­зать вмиг пе­ресох­шие гу­бы, а взгля­дом не­осоз­нанно еще вни­матель­нее впе­реть­ся в текст. Чан­бин ука­зыва­ет ад­рес, вре­мя и мес­то встре­чи, а Фе­ликс с ужа­сом осоз­на­ет, что это про­изой­дет уже че­рез два дня, и вре­мени для мо­раль­ной под­го­тов­ки сов­сем нет. Фе­лик­су бы мыс­ли в по­рядок при­вес­ти, ус­ми­рить бу­шу­ющий ура­ган оби­ды и не­годо­вания глу­боко внут­ри да сте­реть от­пе­чаток чу­жих губ со сво­их. А еще план мес­ти сос­та­вить, чтоб не­повад­но бы­ло, чтоб пос­леднее сло­во за со­бой ос­та­вить. Он ком­ка­ет в дро­жащих ру­ках злос­час­тную за­пис­ку и су­ет в кар­ман, бо­рясь с же­лани­ем пос­лать все это ку­да по­даль­ше и сва­лить ту­да же са­мому. Но под­веска, по­дарен­ная ма­мой на че­тыр­надца­тый день рож­де­ния, до­рога сер­дцу, и же­лание вер­нуть ее ку­да силь­нее про­чих. По­это­му фо­кус­ник с тя­желым вздо­хом под­ни­ма­ет­ся на все еще ват­ные пос­ле бе­га но­ги и, не за­быв при­топ­тать раз­бро­сан­ные по ас­фаль­ту ку­пюры, ухо­дит прочь, прих­ва­тив свою чер­ную шля­пу-ци­линдр.

***

На указанный адрес Феликс идет на ватных ногах. Мысли в кучу не собираются, а в душе за эти два дня селится тревога. Феликсу, честно, страшно, хоть и внешне он старается выглядеть отстраненно. Все, что он знает о Чанбине — его имя, то, что он явно знаком со сферой его деятельности и что губы у него чуть потрескавшиеся, сухие, притягательные. Беспокойство разбавляется трепетом при воспоминании о нем, а щеки предательски вспыхивают. Но по мере приближения к месту встречи сердце тревожно набирает темп — а вдруг он не один, вдруг решил сдать его полиции? Вдруг он сам — плохой человек, и Феликс идет на верную казнь за свою наглость? Вдруг его разгульная уличная жизнь пошатнется, вдруг… Облегченный выдох срывается с губ, когда Феликс заворачивает за нужный дом — Чанбин стоит, подперев стену спиной, совсем один. Ковыряет носком кроссовка неровный асфальт и заметно нервничает. Феликс тоже. — Что тебе нужно? — резко раздавшийся бестактный вопрос заставляет Чанбина вздрогнуть и перевести взгляд с дороги на говорящего. Уголки его губ неосознанно ползут вверх, но улыбку он вовремя превращает в легкую усмешку. — Я тоже рад тебя видеть. Чанбин отрывается от стены и быстро преодолевает расстояние между ними. — Пошли, — командует он и проходит мимо опешившего Феликса, направляясь прямо по улице. — Я никуда с тобой не пойду, говори здесь, — Феликс упрямится, складывает руки на груди и показушно опирается плечом на стену, всем своим видом показывая, что он не сдвинется с места. Чанбин все еще не внушает ему должного доверия. — Пойдешь, — Чанбин улыбается вдруг приветливо, а из кармана толстовки достает его, Феликса, подвеску и трясет ей прямо у него перед носом. Ли раздосадовано закусывает губу, смотрит волком исподлобья, но за Чанбином не идет. — Ну же, Феликс, доверься мне, — Чанбин закатывает глаза и хватает Феликса за запястье. Не сильно, не до боли, но достаточно крепко для того, чтобы попытки Ли освободиться из захвата оставались тщетными. С победной улыбкой Чанбин тащит его вдоль улицы. Феликс на его слова о доверии лишь фыркает. Как он может верить человеку, который провел его вокруг пальца, при этом еще и обокрав, а потом используя подвеску как шантаж? Тот факт, что он обокрал Чанбина тоже, Феликс успешно игнорирует. Но игнорировать не получается холодные пальцы на своем запястье, что заставляют нервничать больше всего остального.

***

Феликс совсем неожиданно безмолвно и покорно следует за Чанбином, когда тот заводит его в свой фургон, стоящий на ближайшей парковке. Его волнение выдает лишь мечущийся в чуть заметной панике взгляд, исследующий, кажется, каждый уголок его пристанища. По мере того, как взгляд Феликса скользит по стенам фургона, его лицо белеет, зеленеет, а потом снова превращается в белое полотно. Руку, все еще зажатую в чанбиновой хватке, он тянет на себя, предпринимая новые попытки освободиться, а ногами сильнее упирается в пол, стараясь отодвинуться как минимум на несколько метров. У Чанбина на стенах — различная цирковая атрибутика, этакая коллекция вещей со всех направлений. Чан со скрипящим сердцем отдал ему пару хлыстов и плеток, Уджин — несколько декоративных ножей, а Хенджин с гаденькой ухмылкой и советом «Используй по назначению» всучил ему наручники и латексную одежду, что украшали чанбинову коллекцию прямо над кроватью. Так совпало, Чанбин себя в этом не единожды убеждал. И сейчас Феликс, мельком взглянув на это, чуть ли не пищит от страха, колотит кулачками — Чанбин лениво подмечает, что у него лапки — по его руке. От былой самоуверенности остался лишь легкий шлейф, напоминающий о себе покалыванием на губах. — Отпусти! Иначе я буду кричать, а потом обращусь в полицию! Что тебе от меня нужно, извращенец? — Феликс откровенно истерит, что очень даже забавляет Со. — В полицию? — Чанбин изгибает бровь. — И что ты им скажешь? Может быть, поведаешь о том, как искусно украл у меня кошелек? Я с удовольствием тебе помогу, дав соответствующие показания. Феликс замирает, осознавая, кажется, свое положение в полной мере. Он обокрал этого человека, а потом добровольно пошел на встречу с ним, чтобы…что? Вопрос застывает на лице слишком очевидно, потому что Чанбин издает глухой смешок. — Сядь, Феликс, я просто хочу с тобой поговорить, — Чанбин указывает на свою кровать, на что Феликс скептически изгибает бровь и лишь отступает назад на еще один длинный шаг. — Мама меня учила не садиться на кровати ко всяким извращенцам вроде тебя, — выдает Феликс и красноречиво вновь осматривает помещение. Чанбин в очередной раз закатывает глаза. С мальчишкой нужно по-другому. Он резко притягивает чуть расслабленного парня к себе, заводя его руку себе за спину, а вторую удобно располагая на чужой талии, исключая любую попытку отстраниться. Растерянное лицо Феликса вмиг оказывается в паре сантиметров от его собственного, а знакомое дыхание, сейчас чуть прерывистое и шумное, вновь обдает лицо. С ним хочется играть. Чанбин не отказывает себе в мимолетном желании. — Можем поговорить так, если хочешь, — полушепотом, жарко, наклонившись к горящему смущением уху. Феликс заметно дрожит, замерев в его объятиях. — Знаешь, на площади ты был более смелым и нахальным. На это заявление Феликс возмущенно задыхается в чанбинову шею, дергается в его руках, старается извернуться, но руки у Со крепкие, а тело Ли как назло будто было создано под его обхват — ни сантиметром больше, ни сантиметром меньше. Парень на несколько долгих секунд затихает, стоит подозрительно смирно и вроде бы даже не дышит. Чанбин хочет продолжить разговор, как вдруг чувствует на своей шее горячее дыхание, а после — чужие зубы, на удивление острые, вдруг впиваются в кожу, оставляя на ней краснеющий укус. Чанбин вскрикивает от неожиданности, сильнее сжимая Феликса в объятиях — скорее от боли, нежели по причине внезапно нахлынувших чувств. Вслед за ним кричит Феликс. Чанбин, кажется, расслышал хруст его ребер или позвонков. — Твою мать, — стонет болезненно Феликс, — просто скажи уже, что тебе от меня нужно, иначе я откушу тебе ухо. Чанбин хрипло смеется. — Хорошо, — он проводит рукой вдоль чужого позвоночника, заставляя парня прогнуться и с глубоким вдохом прильнуть к нему ближе. — Я хочу, Феликс, — наклоняется к шее, ведет носом, шумно втягивая аромат чужого тела, к скуле, — предложить тебе работу, — тянется к уху и чуть оттягивает зубами сережку в виде крестика, что каждый раз вызывающе поблескивает при раскачивании. Чанбин отстраняется, заглядывая в лицо. Глаза расширены, брови приподняты, а рот приоткрыт в немом удивлении. Очаровательно. — Работу? Мне? Чанбин терпеливо кивает. — Да кто ты вообще такой? — обреченно стонет Феликс, прикладываясь лбом к чужому плечу, наконец расслабляясь и повисая безвольной тушкой на чужих руках. Чанбин почти уверен, что ноги у него подкосились не из-за удивления. — Твой будущий работодатель? Начальник? — смеется Чанбин. — Можно просто «Хозяин». — Иди к черту. Феликс оживает, отталкивая от себя Чанбина и вновь смотря на него тем волчьим взглядом, но уже менее диким. Скорее, заинтересованным. — Ближе к делу, — складывает руки на груди, неосознанно защищаясь. Брови к переносице сводит, но настроение и чувства выдают покрасневшие щеки и уже порядком искусанные губы. Так и напрашивается. Чанбин от них взгляд не отрывает, рассказывая: — Я работаю в цирке, — переводит взгляд выше, заглядывая в глаза. В тех на потухших углях разгорается костер. — Бродячий цирк. У меня есть труппа замечательных людей. И я хочу видеть тебя с нами, Феликс. Со мной. Чанбин не выдерживает испытывающий взгляд мальчишки, вновь переводя свой на его пухлые губы. Кажется, это войдет в привычку. Феликс вдруг делает шаг вперед. А потом еще, и еще один. Искусанные губы оказываются вмиг непозволительно близко, выбивая из легких весь воздух. — Ты так откровенно палишься, Со Чанбин. — Я знаю. Чанбин буквально каждой клеточкой тела чувствует, как их, словно противоположные полюса магнита, тянет друг к другу, не давая ни единого шанса отстраниться — это выше их природных сил. Именно поэтому Феликс вдруг оказывается совсем вплотную — Чанбин своей грудью ощущает, как вздымается чужая, кажется, в такт. Амплитуда дыханий совпадает, создавая резонанс. Сердце неисправным механизмом гремит под ребрами, что каким-то чудом, не иначе, выдерживают его натиск. Но очевидно идут по швам, когда чужие губы отчетливо ощущаются на собственных. Феликс целует неожиданно мягко, свои руки-лапки аккуратно кладя на напрягшиеся плечи. Чанбин рычит что-то в поцелуй, хватая Феликса за бока, в то время как одна из рук мальчишки уже вовсю хозяйничает в чужих иссиня-черных волосах, то оттягивая, то нежно поглаживая. У Чанбина от контраста чувств срывает стоп-кран — он позволяет себе провести по искусанной губе языком, ощущая металлический привкус, одновременно с этим забираясь рукой под легкую футболку Феликса, нащупывая большим пальцем ребра. Феликс мычит несдержанно, руками блуждает по чужому телу, а через секунду резко отстраняется, заставляя Чанбина поежиться от неожиданного холода и поднять чуть расфокусированный взгляд на крайне довольную моську Феликса — тот стоит, все так же вытирая рот тыльной стороной ладони, и вертит во второй руке собственную цепочку с подвеской, что нагло вытянул из чужого кармана во время поцелуя. — Я согласен, — ухмыляется Феликс, отступая к двери, — дай мне пару дней, я вернусь сюда. И, подмигнув напоследок, Феликс скрывается по ту сторону двери его фургона. Чанбин закрывает разгоряченное лицо руками и тихо смеется — с Феликсом всегда нужно быть на чеку. Потому что, кажется, чанбиново сердце Феликс украл столь же нагло и искусно, но отчего-то возвращать его не хочется. Хочется лишь своровать в ответ.