jealous

— Я ревную. На заднем плане жужжит телевизор, показывающий какое-то глупое бессмысленно шоу по развлекательному каналу; единственное окно открыто на зимнее проветривание, но даже так в комнату проникает достаточно потоков всё ещё морозного, вечернего воздуха, от которых Ваня предусмотрительно прячется под шерстяным пледом, дабы не продуло. Виктору сначала кажется, что ему могло послышаться, но когда, оторвав взгляд от планшета, он сталкивается им с насупившимся Обляковым, понимает, что нет, слух его совершенно внезапно подводить пока не начал. — Не смотри на меня так, — бурчит Ваня, сильнее натягивая плед на плечи. Взъерошенные, торчащие во все стороны волосы только дополняли этот уютный домашний образ, благодаря которому создавалось впечатление, будто бы парень не покидал стены дома уже достаточно продолжительную часть времени, что, конечно, совсем не соответствовало действительности, поскольку лишь час назад они вместе вернулись с вечерней тренировки команды перед матчем с Арсеналом. — Не буду, если прекратишь бросаться непонятными фразами, — спокойно отвечает Ганчаренко и вновь возвращает всё своё внимание к аналитическим статьям на экране планшета. — Я ничем не бросаюсь, — спустя какое-то время вновь нарушает повисшую тишину Иван. — Я правда ревную. Виктор вздыхает, всё-таки блокирует устройство, понимая, что на сегодня с разбором статистических данных всё, откладывает его в сторону и в упор смотрит на Облякова, стараясь при этом не слишком сильно хмуриться. — Вань, мы это уже обсуждали ни один раз. То, что я езжу домой к жене, не значит, что я с ней сплю или… — Да я не о ней, — перебивает Ваня резко, затем вдруг снова тушуется и нервно комкает края пледа в пальцах. От Ганчаренко его нервозность не укрывается, поэтому он ещё мягче, наученный опытом прошлых ошибок, терпеливо интересуется: — А о ком же? Ваня — это ребёнок. В общем плане такой же, как и бОльшая часть их нынешней команды, но персонально для Виктора совершенно особенный и неповторимый. И сложный. Сложный, упрямый, местами бестактный, впрочем, такое замечалось крайне редко, а ещё довольно ленивый и невнимательный. Словом, сплошная головная боль, но своя, какая-то уже давно родная и горячо полюбившаяся. Он сглатывает, явно на что-то решаясь, и Виктор терпеливо ждёт, расслабленно любуясь тем, как ярко сверкают глаза мальчишки в полумраке комнаты. — Об Игоре, — наконец выдавливает Обляков и теперь уже сам поднимает к нему лицо. Где-то в ванной начинает гудеть водопроводная труба, телевизор всё так же негромко пиликает на фоне, а Виктор на этих словах понимает, что они, кажется, приехали. В место, под названием «Дурдом». — Акинфееве? — тупо переспрашивает он, откровенно потрясённым данной информацией взглядом упираясь в Ваню. Хотя, если быть до конца честным, получив утвердительный ответ на свой последний вопрос, он, наверное, почти не удивится. То, что Ваня является жутким собственником и тем ещё ревнивцем, выяснилось довольно быстро уже давно. Как-то раз он одним глазом увидел у своего тренера на экране телефона смс-рассылку от мобильного оператора о прогнозе погоде и весь оставшийся день не стесняясь выносил ему мозги, пытаясь узнать, кто это Виктора так заботливо снабжает необходимой информацией. Когда же Ганчаренко надоело измываться над бедным парнем и он сжалился, показав ему имя контакта, Ваня полдороги до дома пытался скрыть красное как у рака лицо в вороте толстовки, недовольно пыхтя на соседнем сидении под ехидные подколки. Однако в данный момент времени лицо Ивана выглядело не менее шокированным, чем у мужчины. — Что? — заторможенно произносит он, а затем вдруг моментально становится серьёзным. — Погоди, а что, для этого есть основания? — Обляков, твою налево, кончай ломать комедию, я из-за тебя работать бросил, — предсказуемо сдают нервы у Ганчаренко, вынуждая его повысить голос. — Говори прямо. — Да о Дивееве я! Этот Игорь! — психует в ответ Ваня, в защитной реакции глубже кутаясь в плед, словно бы в кокон. — Ты с ним слишком близко и часто общаешься! Я вас постоянно вместе вижу, везде! Ты на меня уже почти даже внимания не обращаешь, когда мы на тренировках, всё только с ним и с ним. Последние слова звучат приглушённо и особенно обиженно. Ганчаренко шумно выдыхает, возводя глаза к потолку и вновь пытается взять себя в руки. — Вань, а ничего, что я и его тренер тоже, что я обязан объяснять ему всё от корки до корки, потому что он новичок? И в особенности это касается тренировочных и игровых процессов. Ваня на это ничего не отвечает, лишь что-то бурчит себе под нос неразборчиво и отворачивается в другую сторону, замолкая. Виктор устало трёт переносицу большим пальцем. Игорь очень талантливый парень, с хорошими перспективами и заделом на будущее, но любому игроку, даже одарённому, по прибытии в новую команду требуется в первые дни очень внимательно слушать все наставления и рекомендации тренерского штаба — а в особенности главного тренера — для того, чтобы как можно быстрее влиться в коллектив, в его микроклимат и, конечно же, в игру. Да, он действительно проводил достаточное количество времени с молодым защитником, постоянно что-то ему подсказывал и объяснял, но всё это было исключительно в рамках рабочих отношений, не более. Дивеев его ничем, кроме своих первоклассных финтов на поле, не привлекал. Вообще и совершенно точно. Ганчаренко встаёт с кресла, подходит к дивану и тихо опускается на него рядом с свернувшимся в непонятный комок Ваней. Тот никак не реагирует, продолжая молча разглядывать тёмное небо за окном. Тогда Виктор наклоняется чуть ближе и прикасается губами к его плечу, скрытому шерстяной тканью пледа, в подобии лёгкого нежного поцелуя. — Мне никто кроме тебя уже давно не нужен, — тихо, но вкрадчиво произносит он, зная, что его слова хорошо слышны. — Не знаю, почему ты до сих пор продолжаешь сомневаться в этом. — Потому что я люблю тебя, — тихо шелестит в ответ. Виктор поднимает взгляд на лицо мальчишки и вдруг понимает, что глаза его блестели вовсе не из-за отсвета телевизионного экрана. Он выпрямляется, тянет руку и, мягко подцепив кончиками пальцев подбородок Вани, разворачивает к себе. Ваня не сопротивляется, просто смотрит грустными, с застывшими в них слезами глазами в глаза напротив, и Виктор вдруг понимает, как долго всё это ему приходилось держать в себе и всячески подавлять, с чем он, конечно, справляться совсем не умеет. Только терзает собственное сердце, ей-Богу. Подавлять ненужные эмоции на поле — одно, в обычной жизни же — совсем другое. — Я тоже люблю тебя. И больше никого так, как тебя, не полюблю, — спокойно, но с абсолютной уверенностью шепчет он уже в губы мальчишки, утягивая его наконец в долгий поцелуй. Ваня, опять же, не сопротивляется от слова совсем, но более и неравнодушен. Он жадно отвечает, буквально растекаясь в некую субстанцию на этом самом месте под горячими, напористыми прикосновениями чужих губ и языка, и хватается руками за плечи мужчины в неосознанной попытке притянуть ещё ближе к себе. Ганчаренко же вновь, как и каждый раз до этого, теряет голову от этой очевидной покорности, пыла и вместе с тем неясного трепета, что в моменты подобной близости дарил ему Ваня, и он, не в силах сдержаться, чуть прикусывает его нижнюю губу, заводя этим только больше. — Я знаю, что тебе это уже надоело, я постараюсь исправиться, честно, — торопливо начинает Ваня, когда Виктор отрывается от него, чтобы перевести дыхание. — Я… — Помолчи, — спокойно отвечает Ганчаренко, приложив указательный палец к припухшим губам напротив, на несколько секунд задержавшись на них глазами. — Ты такой, какой есть. Та ещё заноза, конечно, но и я знал, на что подписывался. Ваня смущённо улыбается, демонстрируя лукавые морщинки у уголков глаз, и укладывается ему на плечо, потеревшись об него щекой, словно довольный приласканный щенок. Виктор бы даже сказал, что скорее как капризный ручной медвежонок. — И вообще, — после недолгой паузы вновь подаёт голос мужчина, чуть усмехнувшись. — Ты же сам с ним не меньше меня времени проводишь, ходишь, всё показываешь, со всеми знакомишь. — Ну и что? — также усмехается Иван в ответ. — Это же ты у нас симпатии к молодым футболистам испытываешь, а не я. — Нарушение субординации, Обляков, — наигранно строгим тоном произносит Виктор и шутливо щипает его за правый бок, отчего Ваня лишь смеётся и дёргается, пытаясь увильнуть от щекотки. — Простите, Виктор Михайлович. В следующий раз я Вам в спальне то же самое скажу, — и, не переставая довольно улыбаться, тянется за новой лаской. — Балда ты, — резюмирует Ганчаренко, прежде чем сдаться и вновь поцеловать его. Видеть такого счастливого, по-домашнему тёплого Ивана рядом с собой, в своих объятиях, ему нравится ничуть не меньше, чем выигрывать тяжёлые матчи и завоёвывать отдельные титулы. А может быть даже и гораздо больше.