искривлённая спираль созвездия ориона

— я не буду заводить с вами дружбу в следующий раз, когда мы встретимся

в кошмарных снах феликса в пшеничные пряди беннетта на макушке вплетаются не цветочно-пыльные звёзды рукава персея и пёстрые детские крапинки угловатого смеха, а гноящиеся оганисоном карминовокрасные глаза. ферраллитными язвами они расплываются по всему юношескому телу и собственными витиеватыми бетельгейзе, сигмой и этой, ригелем и беллатриксом смахивают на созвездие ориона: уродливое своими астеризмами и плачем от свердящей боли по не похожим на другие своей глупостью ночам. феликс никак не может провалиться в сон, когда альбумины и глобулины с ферментами из лейкоцитов орионидами разливаются на анемичной коже беннетта, мешаясь с подслащенной капающей кровью, содранными корочками ран и узорчатыми тканями, как медово-липкая вязкая сукровица с искрящейся наивностью мыльной лжи мальчишки, а мыльно-оперные слёзы метафазами анемии очервляют лёгкие.

***

тогда с искусственным восходом солнца беннетт берёт его за руку с нежным беспокойством и смеётся бессмысленными словами, нежными клятвами и самыми искренними багряными разводами с уродливыми крапинками на тонких запястьях. кап-кап. тогда его острозубая улыбка по искривлённой спирали млечного пути беззаботно ломает по одной из двенадцати пар ребер ежесекундно. а затем, слушая скрежет кровеносной системы, очарованно играет на струнах вздутых вен и артерий; пачкает пятнами дотоле чистую вселенную в израненных астенией глазах: снаружи она боязливо прячется под веками и на щеках, но внутри порезанными карминными скулами доверху наполняется чувствами, как нутряными жидкостями, пеной и ирритантами наполняются склянки и пробирки в подвальной лаборатории; а потом по своей сути разлетается в клочья осколками разбитого стекла и цезия всплаве с сурьмой; грубо вонзается в дымную кожу и пеплом дышит на щёки, оплетая тонкую шею бесцветной, рвущейся нитью: обжигающе и рвано. беннетт неумело касается его покусанных губ своими с пересахаренной нежностью. целует, стукаясь зубами, и ищет в племяннике хаксли мистере хониккере божественное спасение, сотканное из безобразной весны и переполненных немым волнением воспоминаниями. опухшими губами, запыхавшимися вдохами без одного единственного выдоха и сердечными асистолиями влюблённость укрывает одутловатые внутренности и шёпотом обещает остаться с условием проглотить всё, что было до неё. феликс ошмётками неуместного молчания даёт своё согласие; запинается о ненужность слов и протыкает себя иголкой насквозь, закрывая глаза со спящими в ресницах кошмарами, и протягивает эту пунцово- алую струну беннетту, больно царапая пожелтевшей серой созвездия на юношеской коже.

— тогда пообещаем друг другу?

      чарльз под глупую панихиду сумасбродной кью мягко целует в фарфоровый лоб мёртвого винсента и отпускает прямо к умирающему в агонии солнцу: оно лишь мыльно пенится хлором в ответ, так фальшиво и смешно до коликов, совсем как его последнее «прощай», когда феликс хониккер в свои ненастоящие шестнадцать учится любить звёздное небо из дымных астеризм на теле беннетта.