По ночам

Сычжуй приходит, когда все уже отошли ко сну. Тихо стучится и заходит, не дождавшись ответа. Знает, что ему не могут сказать нет. Цзини не спит — ждёт. С некоторых пор у них вошло в привычку часть ночи проводить вместе. Да, нарушение правил. Да, они и без того вместе целый день. Нет, они не боятся. Нет, они не устают. Только в эти короткие часы они могут быть только вдвоём. Могут просто сидеть рядом друг с другом, чувствуя плечом чужое плечо. Слушая дыхание друг друга. Возможно, это единственный случай, когда Цзини молчит. Не хочет портить момент. Сычжуй не против разговоров Цзини, пусть даже ни о чем. Но Цзини хочет просто быть рядом, ощущать чужое тепло, краем глаза замечать, как Сычжуй убирает волосы от лица движением головы. Он делает это так осторожно, что не смотреть невозможно — завораживает. В Сычжуе многое завораживает. И это не в последнюю очередь заслуга Ханьгуан-цзюня. Ведь Сычжуй рос, глядя на него, равняясь, мечтая быть похожим. Иногда Цзини подмечает у них идентичные движения — и тогда сложно подумать, что Ханьгуан-цзюнь не его родной отец. Сычжуй идеальный ученик клана, и пусть ему многого не достаёт, Учитель Лань всё равно ставит его в пример остальным. В пример Цзини. Цзини не против. Он признает, что Сычжуй лучше его во всём. Ведь пока Цзини отстаёт в учёбе, Сычжуй остаётся рядом, помогает, направляет. Цзини готов всю жизнь быть плохим учеником, если Сычжуй будет с ним. Иногда Цзини смотрит на Сычжуя, когда думает, что тот не видит. Когда бездумно расчесывает волосы, глядя в окно. Цзини смотрит, и что-то внутри него рвётся, будто натянутая струна гуциня. Сычжуй, несмотря на всю свою живость и энергию, часто впадает в меланхолию. Это началось после его возвращения с Ханьгуан-цзюнем и учителем Вэем. В тихие ночные часы Сычжуй, привалившись к плечу Цзини, уходит в себя. И тогда его лицо становится похожим на маску скорби, что носил Ханьгуан-цзюнь много лет. У Цзини внутри что-то колет, будто игла, когда он видит его таким. Хочется что-то сделать или сказать. Но в такие моменты у него, как назло, совсем не находится слов. Он хотел бы разряжать атмосферу шуткой, как учитель Вэй, хотел бы разгонять тучи, нависшие над Сычжуем. Но он не умеет, не знает, как быть. Кажется, что бы он ни сказал, выйдет глупо, нелепо, неестественно. Сычжуй выпадет из кокона раздумий, отстраненно улыбнётся и уйдёт. Пожелает спокойной ночи, ласково коснётся головы, будто котёнка погладит, и уйдёт. А Цзини будет ещё долго чувствовать его прикосновение, до самого подъёма. Иногда Цзини берёт свой гребень и расчесывает волосы Сычжуя. Потом Сычжуй расчесывает его. Это расслабляет. Особенно после ночной охоты. Цзини всё ещё боится призраков и лютых мертвецов. Он старается держать себя в руках. После ободряющего я рядом получается лучше. Но он всё равно дрожит. Ночью, когда они остаются вдвоём, — дрожит. И Сычжуй, проводя гребнем по его волосам, словно говорит: я с тобой. Сейчас и всегда. Иногда Цзини кажется, что внутри него что-то растёт, будто хрупкая незабудка. Сычжуй дорожит этими ночами. Они придают сил и уверенности в следующем дне. Пусть он спит всего три-четыре часа, он не променяет это время на отдых. Потому что душой он отдыхает только здесь, в комнатке Цзини, на его жёсткой постели. Эта тишина, непривычная, но уютная, исцеляет. Просто присутствие Цзини — исцеляет. И когда Сычжуй проваливается в воспоминания — болезненные, мрачные, едва уловимые — тепло Цзини, его тела позволяет оставаться на плаву. Не тонуть в боли, что сознание раз и навсегда запечатало за семью печатями. Сычжуй чувствует обеспокоенный взгляд Цзини и ему стыдно за это. Он не хочет тревожить друга. Ведь Цзини будто летнее дитя — не выносит страданий и печали. И рядом с ним Сычжую легко — пусть он не забывает ужасов далёкого детства, пусть иногда вспоминает лица давно почивших людей. Цзини всегда был рядом. С самого первого дня. Когда Сычжуя не хотели принимать другие дети. Когда его единственной компанией был холодный Ханьгуан-цзюнь. Когда Сычжуй едва помнил, кто он есть. Цзини подходит — шумный, нетерпеливый и непоседливый — протягивает руку и зовёт к остальным. Я буду с тобой. Сычжуй чувствует эти слова. И в учёбе, и в наказаниях, и на ночной охоте. Пусть Цзини не так одарен, смекалист или силён. Цзини на его стороне, поддерживает его решения и прикрывает его спину. Сычжуй знает, что рядом с Цзини ему ничего не грозит. Преданность Цзини бескрайняя будто небо. Глубокая будто океан. Сычжуй смотрит на него — и внутри что-то цветёт. Иногда руки горят желанием коснуться. Не так, как обычно. Не пожать плечо, не потрепать по волосам, не привалиться спиной к спине. Иначе. Как его отцы касаются друг друга, когда думают, что он не видит. Едва заметно, осторожно, будто проверяют, что ни один из них не пропадёт. Что это всё реальность. И когда убеждаются — что второй рядом, что это не сон — руки расслабляются и остаются на чужом теле. Сычжуй не смеет повернуться, не смеет выдать, что заметил. Сычжуй краснеет до самых кончиков ушей от одного взгляда на эти прикосновения. И ему иногда хочется знать, будет ли Цзини улыбаться так, как Вэй Ин — нежно, доверительно, мягко. Так, как может только Цзини. Сычжуй не видел у него такой улыбки, но уверен, что она прекрасна. Сычжуй не выдерживает. Цзини сидит рядом, рисует пальцем на простыне символы, выученные днём, неслышно проговаривая их чтение. Его штрихи даже на простыне кажутся неаккуратными, неровными, так и хочется поправить. Сычжуй не может бороться со своим желанием. Он обхватывает руку Цзини и ведёт его пальцем по простыни, показывая, как писать символ. Цзини, кажется, перестаёт дышать. Сычжуй, возможно, тоже. Они не двигаются. Символ дописан, но рука Цзини всё ещё в руке Сычжуя. Время замедляется, будто вода в замерзающем ручье. Кровь приливает к ушам. Сычжую чудится, что его сердце бьётся между их рук. Цзини всё не двигается. Сычжуй не понимает, как всё происходит. Он медленно поднимает руку Цзини и подносит к своим губам. И касается кончиков пальцев — едва-едва. Так Ханьгуан-цзюнь касается губами руки Вэй Ина, когда тот спит по утрам. Сычжуй делает это ещё раз. И ещё. И Цзини не двигается, не дышит, словно боится отвлечь Сычжуя. Боится, что тот придёт в себя и неловко выпустит его руку. Пробормочет что-то под нос и уйдёт — почти убежит. Сычжуй касается губами в пятый раз. И отмирает. — Прости, — шепчет он. — Прости, я не специально. Может быть, Учитель Лань прав, и отцы на него дурно влияют. Может, ему стоит меньше времени проводить с ними и больше — за тренировками. Сычжуй встаёт, чтобы уйти. Цзини ловит его за руку и удивлённо смотрит на свои пальцы на запястье Сычжуя. — Не убегай, А-Юань, — просит, почти умоляет. — Не сейчас. Сычжуй удивлённо смотрит в ответ. Цзини берёт его за руку — и возвращает поцелуи. Они осторожные, едва ощутимее касания крыльев бабочки. Но кожа горит в тех местах, где были губы Цзини. Его глаза прикрыты, и ресницы в неверном лунном свете отбрасывают длинные тени на его лице. Сычжуй не может перестать смотреть. — Цзини, — шепчет он. — Что ты делаешь? Что мы делаем? — Не знаю, — голос Цзини дрожит. — Но я не хочу, чтобы ты уходил. Таков Цзини. Говорит то, что думает. Думает, что хочет. Сычжуй завидует. Завидует лёгкости, с которой Цзини выговаривает свои чувства. Сам Сычжуй как две капли воды похож на Ханьгуан-цзюня — проще показать, чем сказать. Но что показывать, если в голове тяжёлая, одурманивающая пустота? Цзини нерешительно встаёт. И медленно, словно сквозь толщу воды, поднимает руку к лицу Сычжуя. Не касаясь, проводит у щеки. И Сычжуй, поддаваясь порыву, льнет к его ладони. И смотрит Цзини в глаза. Это пугает. Пугает то, что он видит во взгляде Цзини. Сычжуй слишком хорошо знает этот взгляд. Так его отцы смотрят друг на друга. Сычжуй отступает на шаг назад. Цзини опускает руку и тоже отходит. — Прости, — неловко, неестественно улыбается он. — Не знаю, что на меня нашло. Это всё учитель Вэй и его несдержанность. Я понимаю, он твой отец, но он супруг Ханьгуан-цзюня и мог бы держать себя в руках, чтобы мы потом… Он не договаривает. Сычжуй делает два шага и оказывается слишком близко. Он выше Цзини, ненамного, но выше. От его кожи исходит лёгкий аромат прохлады и росы. Цзини задыхается. Сычжуй осторожно, будто хрупкую вазу, обхватывает его лицо. И долго-долго смотрит в сияющие глаза. Они закрываются, когда Сычжуй наклоняется, чтобы коснуться чужих губ своими. Они не знают, что делать. Лишь вдыхают ароматы друг друга, прикасаясь губами. Цзини хватается за запястья Сычжуя — то ли чтобы оттолкнуть, то ли чтобы удержать. Кажется, они стоят так целую вечность, прежде чем Цзини раскрывает губы и выдыхает тихое и напряженное ах. Сычжуй не знает, как звучат звёзды, но едва ли их музыка могла бы сравниться с этим звуком. Сычжуй касается своим лбом лба Цзини. Не нужны слова. Они нелепо повиснут в воздухе, заполняя собой пространство комнаты. Юношам и без того тесно в этих стенах. Тому, что цветёт внутри каждого из них, тесно. Сычжуй припадает к чужим губам вновь. И снова, и снова, и ещё раз, самый последний. Цзини открывает глаза. Он не просит остаться, но Сычжуй всё понимает. Сычжуй остаётся до утра.