Тлеющий Ад 3: Сгорающий Бог

В действительности всё иначе, чем на самом деле. © Антуан де Сент-Экзюпери

«Дорогой дневник! А вот и наше первое пристанище за долгий срок. Устали, как собаки. Сатана подыскал нам ночлежку некую, комнатку, а посему я вновь смог сесть за рукопись. Честно говоря, я даже не знаю, с чего мне надобно начать. Козлиная борода оказался сынком Сатаны, вот-те раз, нехилый жизненный поворот! Но мы об этом стараемся лишний раз не заговаривать. Преподобный батька мертв и боле не терзает нашего брата. Однако мы смеем полагать, что по всему свету таких преподобных — не одна штука в количестве, и козлиная борода отчего-то возомнил себя мстителем…» Черносмольный обернулся. Невеликая неуютная комнатка была уже давно погружена во мрак. За окном распростерла черную простыню небосвода полночь, и Хозяин болот, притулившийся у окна пыльного с книжечкой невеликой в тощих руках своих — помимо книжечки он держал еще и черное гусиное перо — поглядел на неопрятную широкую кровать у стены, на которой, отвернувшись к стенке, уже давно храпел Теофил, так и не соизволивший раздеться да набросить на себя одеяло драное да мятое (только таковое нашлось), объяснив, что, мол, непривыкший он, всю жизнь без одеял проспавший. Сатана же ушел в ночь, не известно, куда и зачем именно, — Черносмольный полагал, что князю Тьмы сон и вовсе не нужен, по большей части, а потому решил Дьявол занять себя прогулкой ночною до утра самого. Семь смертных грехов давно уже укатили куда-то на роллс-ройсе — вестимо, грехи, как и Дьявол, никогда не спят. Черносмольный вновь согнулся над книжечкой, застрочил буквы пером гусиным, чёрным да острым, писать принялся бодро да тщательно: «Козлиная борода уже давно спит. А мне отчего-то не спится. К слову, в этой комнатке всего лишь одна кровать. Лечь рядом с бесом или же попробовать уснуть на полу? Но на полу шибко грустно, аки беспризорник. К тому же, с чего бы я должен жертвовать своим канфортом…» — Хозяин болот на секунду замер, задумался над правильностью написания слова этого, затем кивнул да застрочил вновь. — «… ради чужого покою? Нажертвовался уж за жизнь горемычную, полно. Вообще,» — сменил он внезапно тему. — «Колесить по свету с ребятами мне любо. Сатана — личность серьезная, суровый, основательный, верно, тягость какая-то сидит на его сердце, да не могу судить я с уверенностью. Козлиная борода — ох, ну до чего шебутной! Балагур и баболюб, однако же тоже не пальцем делан, о, нет, душа его — сам адов пламень вьётся, так и просится сожранным быть, да пообещал я, а я, чтоб мне провалиться, обещания-то свои привык сдерживать. Да и нет резону мне жрать его душу. Друга это душа теперь, не врага, не посторонней личности. Однако же замучил меня, поганец, шутка ли, отнимает у меня сферу драгоценную да дразнит, мол, как курица с яйцом я с этим шаром, да подальше норовит забросить! Мне же обидно, а он смеется! Но по́лно, полно. Отдает всегда. Вестимо, заведено так у друзей: шуткуют друг над другом, куражатся, а по-серьезке-то подмогут всегда, горою встанут. Так спас меня он от собаки-брехуньи, увязалась, окаянная, полы моей одёжи рваные еще пуще рвёт зубами своими погаными, и хоть бы хны ей, бесстрашная попалась, вишь ли. Ну рыжий бес выручил меня, отогнал тварину. Не любы мне псы дворовые да злющие, а вот забота этакая дружеская ой как люба, врать не стану. Да воно как, полночь уж на дворе. А сна ни в одном глазу. Однако не знаю я до сих пор, сколько глаз у меня да и есть ли они вообще. Но вижу ведь, а коли вижу, знать, хотя бы один-то да имеется». Черносмольный почесал затылок свой невидимый, затем закрыл книжечку, окунул ее вместе с пером в сферу, что заботливо устроил он себе на коленях, сфера при этом воссияла слабо, засветилась малость; затем отложил он магический шар в сторону, поднялся с подоконника, стараясь не шуметь шибко, прошёл к кровати, с минуту потоптался в задумчивой нерешительности поблизости, а после взял да и улегся рядом с Теофилом. Ржавые пружины заскрипели предательски громко, однако не проснулся козлоногий от звука сего протяжного, никак на него не отреагировал и вовсе. Лёг Черносмольный на спину, положил руки на груди, затем поглядел на спящего Теофила с любопытством. Козлоногий лежал без движения, и только плечи его спокойно да ровно вздымались от дыхания глубокого, будто и впрямь видел он уж энный по счёту сон. Но да видел ли на самом деле? — Эй, — шепнул Черносмольный. — Ты спишь? Спишь? И после секундной тишины Теофил недовольно буркнул: — Не сплю. — Точно? — осведомился Хозяин болот обрадованно. — Ну коли отвечаю тебе, значит, точно, — хмыкнул козлоногий, не оборачиваясь. — А отчего не спишь-то? — А ты отчего? — Да не спится мне покамест. — Ну вот и мне не спится. — О чем размышляешь? — не отставал Черносмольный. — То об одном, то об другом, — уклончиво ответил Теофил, отводя взгляд от деревянного колечка с изображением апельсиновой дольки на безымянном пальце правой руки своей, покоящейся на подушке, рядом с лицом. — Мысли аки мошкара назойливая, вьются да вьются в голове тяжелой, и нет средства надежного да верного, чтобы прогнать эту мошкару прочь. Не придумано еще средство-то. — Это точно, — обнадеживающе вздохнул Черносмольный. — Однако… Ежели бы средство всё же было придумано, ты действительно предпочел бы им воспользоваться? Теофил задумчиво хмыкнул. — Да знаешь, своими силами я как-то привык, не сподручно помощь стороннюю пользовать. — Разумею, — кивнул Хозяин болот, похлопал себя по ребрам неловко как-то, помолчал с минуту, а затем выдал вдруг: — Хорошо лежим. Теофил приподнялся, обернулся на друга, поглядел на него как на дурного. — Ты коли не знаешь, о чем лясы точить дале — спи! — Так не спится! — всплеснул руками Черносмольный с досадою. — Может, и желаю я заснуть, дак не засыпается же! — Сам не спишь и другим не даешь, — буркнул козлоногий, вновь отворачиваясь к стене. — Расскажи мне что-то, не ровен час и засну. — Эвона как, — усмехнулся Теофил, повернувшись на левый бок, лицом к другу. — Аки сказочку? Экий ты прынц, разумеешь ли! — Не прынцы мы, а люд простой, нравом дремучий, — непринужденно ответил Хозяин болот. — Повыруби дремучесть сказом интересным, спаси горемычного. — Однажды, за тридевять земель, в тридевятом царстве, — ухмыльнулся Теофил, подпирая голову рукой да коварно глядя на Черносмольного. — Жил-был один дряхлый молодец, который не давал товарищу своему глядеть сон спокойный да прекрасный. Засунули тогда молодцу в рот кляп, из лоскута драного одеяла состряпанный, да и пинком под зад гулять за дверь отправили, а после жили долго и счастливо, конец. — Э-э-эй! — возмущенно протянул Черносмольный, скрестив руки на груди, Теофил же засмеялся громко да весело, покачав головой. — Да ну тебя! — Не серчай, прынц ты мой чувствительный, — козлоногий с ухмылкой похлопал оскорбившегося друга по плечу. — Простой мы люд, нравом дремучий, чего с нас взять? — Ха! — Хозяин болот отвернулся с досадою, но затем махнул рукой да и отпустил свою обиду, вздохнув мирно. — Слуш, раз такое дело, — посмотрел на него Теофил. — Может, поведаешь, что ты за чудо за такое? — В каком смысле? — осведомился Черносмольный. — Ну знамо дело! Что ты за кадр? Дух али кто? — А! Ну… Да дух, наверное. А что? — Да интересно шибко. Откуда взялся такой, с невидимою рожей? — Если честно… — Черносмольный задумчиво поглядел в потолок. — Я и сам не знаю, или не помню. Тьма в моем капюшоне — глаза мои, так значит, Тьма я и по сути. Сколь себя ведаю — по болотам шатаюсь, жру души заплутавших путников. Одной души, будто топлива, надолго хватает. Да тут еще от самой души зависимо: твоя бы насытила меня на всю вечность, в этом я убежден безоговорочно. Теофил хмыкнул. — Приставать не будешь, так близко лежащий? — А? — смутился Хозяин болот, но тут же с досадой покачал головою: — Ты в смысле посягательств на душу твою? Ну мы же условились! — Ну мало ли! Что там тебе взбредет! — козлоногий усмехнулся, лег на спину. — Обижаешь, — надулся Черносмольный. Теофил же выудил из кармана шорт самокрутку да задымил. С минуту они лежали молча, каждый думал о чем-то своем. — Слушай, — первым нарушил молчание козлоногий, выпуская изо рта дымовые колечки, размеренно летящие к тёмному потолку. — А ты Закарию-то — того? Насмерть? — Закарию? — Серафима, что чуть меня не порешил тогда, во время битвы со святошами. — А-а, — вспомнил Хозяин болот. — Так… — он всерьез задумался. — Так не знаю же я. — Как так? — Я его дубиной-то огрел, а потом тебя оттащил к Сатане. Дальнейшую судьбу его я не ведаю. — Ясненько… — задумчиво протянул Теофил. — Буду иметь в виду. — Думаешь, выжил? — Да пес его знает!.. Думается мне, что он тварь живучая, аки блоха поганая. Знаешь? Давишь ее, давишь, а ей хоть бы что, всё упрыгнуть норовит. — Тебя блохи мучают? — сочувственно осведомился Черносмольный. Теофил хохотнул: — Да, к счастью, бог миловал. Неужто боишься? Мыслишь, блохи на тебе обосноваться захотят? — Не, на мне-то негде, а ты вон какой шерстяной! — Ну, полно! Чай, пообсуждать боле нечего? — Отчего же, есть. Ты скажи мне, — Черносмольный поглядел в темный низкий потолок задумчиво. — В чем смысл жизни? Теофил с досадой закрыл лицо ладонями да издал вздох, полный отчаянной усталости. — Ты серьезно? — Абсолютно! — уверил друга Хозяин болот. — Я вот что-то думаю-думаю, размышляю всё эту мысль, да не приходит на вопрос тягостный ответа, хоть ты тресни. — Дак какой придумаешь себе смысл — таков он у жизни твоей и будет! — И всё? — А что еще-то? — Дак это… Неужто просто так мы рождаемся, без цели великой, то бишь, не нами задуманной? — Помилуй, а! — недовольно воскликнул Теофил, потушив самокрутку о стену да выбросив куда-то за себя, за кровать. — Башка и так гудит от дум нелегких, а ты меня дополнительной тягостью одариваешь! — Так не знаешь ты ответа, да? — поглядел на рассерженного товарища Черносмольный. — Я… — козлоногий с досадой закатил глаза. — Ну мне лично думается, что мы эту глобальную цель узнать и не можем вовсе. Это тебе вон, — он указал пальцем в потолок. — К Нему, в богадельню небесную, обращаться следует. Пес его знает, какую мысль он там думал в своей голове, когда создавал весь этот бедлам. Откуда ж я-то знаю? Не могу я в его голову заглянуть, даже при желании шибком. — А есть желание? — Ну… Ну есть, а что же? Потрындел бы с ним о жизни, поболтал бы о том, о сем. Отчего ж не поболтать? — А не боишься его? — Боюсь? — Теофил удивленно поднял брови да посмотрел на товарища с недоумением искренним. — С чего бы? — Ну он это, того… — Черносмольный воздел палец к потолку. — Всемогущий! — Всемогущий, ну и на здоровье, а бояться-то чего? — Да вдруг сделает что-нибудь…этакое. — Ну сделает и сделает, хозяин-барин. — Экий ты простой! — покачал головой Черносмольный с укором. — А мне бы вот не хотелось что-нибудь этакое на своей шкуре испытать! — Да никому б не хотелось, только вот бояться всё равно не вижу резону. Ежели так всего страшиться — за коим хреном и жить тогда, с коленками да поджилками трясущимися? Хозяин болот задумчиво хмыкнул. — Я читал, — сообщил он гордо, довольный тем, что может похвастаться своею просвещенностью о книгах заумных. — Что страх — это инстинкт самосохранения. Так вот, козлиная борода, он у тебя, инстинкт этот, то бишь, отсутствует напрочь. — Ну и пущай отсутствует, сдался он мне! — пожал плечами Теофил. — Болтаешь ты, а не разумеешь, что, может, и я страшусь временами, как любое нормальное живое существо. Только не за себя страшусь, а за тех, кто дорог мне шибко. Потери страшусь лютой, вот чего. — А я тебе дорог? — Черносмольный повернулся на бок да выжидающе уставился на Теофила чернотой капюшона. Козлоногий посмотрел на него лукаво, усмехнулся да спросил вместо ответа: — Мне вот интересно, коли руку запущу в капюшон твой, в темноту эту непроглядную — что там нащупаю? А? — Фигу с маслом! — надулся Хозяин болот. Теофил засмеялся мирно: — Ну, полно, не серчай, невидимая рожа! Мы так и будем до утра лясы точить? Спать не надумал? — Ну… — вздохнул Черносмольный. — Думается мне, что уж можно и поспать. — Ну, добро, — Теофил тут же отвернулся к стенке, положив локоть под голову, и так выглядело это, будто только рад был козлоногий отделаться от разговора текущего. Хозяин болот с печалью некоей поглядел на друга, затем лег на спину, сказал: — Спокойной ночи. — Ага, — ответил Теофил, а затем, спохватившись, добавил: — И тебе не хворать.