Котелок

      Май месяц. Прекрасное в своей сути время года. Как и в сентябре, погода радует солнечными деньками, почти полностью лишенными летнего зноя. Любимое время года для тех, кто предпочитает проводить свое время на улице, прогуливаясь по тротуарам и наслаждаясь весенним солнышком.       Корнелиус Фадж сидел в саду фамильного поместья и неторопливо потягивал огневиски от Огдена, лениво пролистывая один полюбившийся ему когда-то маггловский роман. Любимое кресло-качалка мерно покачивалась, вводя его в полусонно-медитативное состояние, а тень от раскидистого дуба надежно скрывала от солнечных лучей.       Сегодня был редкий для него выходной, и Корнелиус решил сполна насладиться им. В конце концов, он ведь тоже живое существо, а не голем или маггловский робот. Имеет право. Тем более, что в Министерстве дела шли неплохо и он мог спихнуть часть обязанностей на заместителей без особого ущерба для себя. — Дедушка Льюис. А дедушка Льюис, — из медитативного состояния Корнелиуса вывел немного писклявый детский голосок. — Ммм. Что такое, Фелиция? — немного сонно пробормотал Корнелиус, скосив глаза в сторону дочери его среднего сына. Родители малышки уехали в очередную экспедицию, оставив ее на попечении дедушки и бабушки.       Эта ситуация была довольно обыденной, если подумать. Увы, или к счастью, но Аманда, в девичестве Спраут и его Артур были несколько оторванными от мира сего исследователями магической флоры и фауны. При этом умудрились нарожать аж трех детей: Роберта, Тобиаса и малышку Фелицию. И своих детей, что старших мальчиков, что младшую Фелицию, частенько оставляли на попечение Корнелиуса и Лейлы.       Не столько, потому что не хотели возиться с детьми. Наоборот, Корнелиус точно знал, что если у них будет выбор, жизнь детей, или их смерть, они без раздумий выберут второе. Просто места, куда забрасывало этих двоих совсем не подходили для того, чтобы там игрались дети. И нынешняя краткосрочная экспедиция в Пиренеи была еще относительно безопасной. В теории. — А кто это? — девочка в цветочном маггловском платьице, купленном в одном брендовом бутике, протянула пожелтевшую от времени черно-белую фотографию. Что характерно, она не двигалась, а значит, была сделана обычным, а не магическим фотоаппаратом. Взяв ее в руки и присмотревшись, Корнелиус широко раскрыл глаза. — Ты где это ее достала? — спросил он Фелицию, которая была самым нелюдимым из его внуков, и предпочитала обществу сверстников книги и иные домашние развлечения. — Нашла в Британнике, — немного потупив взгляд, сказала она, показав в сторону лежащего на кофейном столике увесистого тома маггловской энциклопедии, которую девочка изучала на досуге. Удивительно, но несколько десятков томов этой не самой простой литературы стали любимым чтивом младшей внучки Фаджа еще с самого детства. Ведь в ней было множество очень красивых и цветастых иллюстраций, что изначально и привлекли малышку. — А я-то думал, куда она подевалась, — хмыкнул Корнелиус, разглядывая этот «привет из прошлого». На фотографии был изображен немного пухлый человек в костюме и тростью. На его голове красовался черный котелок, из нагрудного кармана выглядывал белый платок, а на шее органично смотрелся галстук-бабочка. Этот человек пожимал руку другому мужчине, который был одет в одежду похожего фасона, но был явно моложе. Да и котелка с тростью у него не было.       Перевернув фотографию, Корнелиус увидел знакомую надпись, написанную чуть дрожащей старческой рукой. «Славному парню — Корнелиусу Фаджу. Даунинг-стрит 10. 10 ноября 1951 года. Уинстон Черчилль». — Это, милая, сэр Уинстон Черчилль. — Тот самый? — глаза девочки загорелись. — Да. Это он. В тот день я сопровождал министра магии на встречу с премьер-министром. Он во второй раз переизбрался на эту должность и министр должен был совершить визит вежливости. Ну а я, как глава Управления по связям с магглами, должен был его сопровождать, — Корнелиус говорил, рассматривая фотографию. В тот день он впервые видел Черчилля в живую и немного волновался из-за предстоящей встречи. Ведь до этого, из лидеров той войны, он смог пообщаться только с фельдмаршалом Монтгомери, да и то только после того, как «Монти» повесил на его шею очередной орден, — ну и смог выцепить у него фотографию с автографом, — Корнелиус ностальгически улыбался, вспоминая ту встречу, — Впрочем, это оказалось совсем не трудно. Все же, я в тот день нацепил на себя все ордена, что имел. Так что старый «Бульдог» сразу согласился сделать фотографию. — А почему Бульдог? — не поняла Фелиция. — Его за глаза называли Бульдогом, все кому не лень. Считалась, что у него очень крепкая хватка, что в прямом, что в переносном смысле. Прямо как у бульдога, — пояснил Корнелиус и с удовлетворением заметил, что малышка Фелиция явно понимает, что он имел ввиду. — То есть это уважительное прозвище? — малышка все же решила уточнить. — Еще какое. Воистину, не было маггла более великого. И я рад, что смог пожать ему руку, — сказав это, Корнелиус вернул фотографию внучке, — спрячь ее туда, откуда взяла. Пускай лежит себе, — посоветовал он девочке и та, воодушевленная рассказом любимого дедули, направилась в сторону кофейного столика.       А сам Корнелиус тяжело вздохнул. Да, Черчилль был велик. Не было ни одного ветерана, кто бы как минимум не уважал этого человека. И сколь же горестно им было, когда время взяло свое.

***

30 января 1965 года.       Стояла обычная для январского Лондона пасмурная погода. Небеса были закрыты толстым слоем смога, а сквозь них тускло светило зимнее желтоватое солнце. Впрочем, именно в этот день привычным к подобному лондонцам казалась, что погода была как-то особенно тоскливой, а смог особенно густым. Пейзаж завершали моросящий с небес дождь и порывистый ветер, что вгонял и так печальных жителей столицы в еще большее уныние.       Уже третий день, как не работали многие пабы и магазины. Были отменены футбольные матчи и забастовки профсоюзов. Отменены торжества по празднованию семисотлетия Британского Парламента, а королева Елизавета Вторая отменила все свои визиты. Британия и Мир прощались с Уинстоном Черчиллем.       В тот день я так же был там, среди тех, кто провожал его в последний путь. Черчилль был великим человеком, уход которого из жизни стал ударом для многих из нас, ветеранов войны. Мы заняли место на одном из зданий, на берегу Темзы, наблюдая за разномастной толпой, выстроившейся на берегу.       Здесь были бойцы Особого магического отряда. Маги и магглы, все мы были полны печали и сожаления о том, что ОН ушел. Ушел в мир иной, возвестив о том, что наш мир вновь необратимо изменился. Сам я сидел на взятом заранее раскладном стуле и смотрел в сторону Темзы.       Недалеко от меня переговаривались Гарри Стеттон и Филлип Стивенсон. Мои старые друзья хоть и постарели за эти годы, но не потеряли оптимизма и задора. Недавно я был гостем на крестинах третьего ребенка Гарри и, признаться честно, я, на радостях, даже немного перебрал, за что был отруган моей дорогой Лейлой. — Люис? Ты здесь? — от приятных и не очень воспоминаний меня отвлек немного суховатый мужской голос. — Барти? Что ты тут делаешь? — не сказать, что я был удивлен, но все же не совсем ожидал того, что Крауч все же придет на церемонию. — То же, что и ты. Пришел отдать дань уважения, — пробурчал Барти Крауч и, после того как поздоровался со всеми присутствующими, достал из кармана с расширенным пространством такой же раскладной стул, как и у меня. — Необычно видеть тебя здесь. Я думал, что у тебя аврал, — говорю, наблюдая за тем, как Крауч, усевшись на стуле, плотнее запахивается в свое пальто. С настроением у старого друга было явно не очень. — Он и есть. Но если бы я не ушел оттуда, сел бы в Азкабан за применение непростительных, — еле сдерживая злость, сказал он, на что я вздохнул. — Что, достали? — сочувственно киваю другу. У самого уже в печёнках сидела сложившаяся ситуация. — Ситуация сам знаешь… бойкот работы министерства еще не окончен. Приходиться вместо собственной работы, заниматься еще и всеми этими «Древнейшими и благороднейшими», что почему-то уверены в своей незаменимости и исключительности, — Барти говорил, сдерживая свое раздражение, а я лишь кивал, прекрасно понимая, что он имеет ввиду. Увы, но избрание на должность министра магглорожденного Нобби Лича стало настоящим испытанием для всей нашей государственной системы.       А все ушедший в отставку Леонард Спенсер-Мур. Именно он и его люди активнейшим образом двигали Нобби, который когда-то начинал секретарем самого министра, по карьерной лестнице. Вильгельмина Тафт, ставшая министром в 1952 году*, этому не препятствовала.       Более того, у меня создалось впечатление, что она была со Спенсером-Муром заодно и видела в Нобби некий символ, вокруг которого удастся сплотить здоровые силы общества. Во всяком случае, с 1952 по 1962 год из робкого и немного забитого парня Нобби активно «лепили» политика, способного занять министерский пост.       И это принесло свои плоды. Вместо слишком амбициозного и не очень умного Игнациуса Тафта, сына Вильгельмины, единственным достоинством которого была его фамилия, которого к тому же поддерживала аристократия, с минимальным перевесом победил Нобби Лич. В результате, большая часть работников и глав отделов, которые имели статус чистокровных волшебников, объявили о бойкоте министерства. Это сразу же парализовало работу половины департаментов, и поставила нас всех в очень неприятное положение.       Впрочем, не сказать, что мы не вынесли пользы из этого кризиса. Постепенно, ситуация нормализовалась и покинутые аристократами должности заняли пускай и менее знатные, но неплохие кадры из среднего класса. Сейчас министерство было в авангарде борьбы с чистокровной аристократией и их засильем, и министр-магглорожденный был знаменем этой борьбы.       Сам я, впрочем, не сильно участвовал во всей этой подковерной возне. Мне и своих забот хватало. А как же? Ведь когда у тебя трое маленьких детей и красавица жена, очень сложно думать о чем-то, не связанным с ними. Вот и теперь, я хоть и был в курсе дел Крауча и других «прогрессистов», да и, чего скрывать, сочувствовал их деятельности, но сам не желал особо участвовать во всей этой истории. — Как Лейла? Как дети? В последнее время у меня нет возможности заходить к вам в гости, — неожиданно, Крауч сменил тему. Видимо, ему осточертело говорить о работе. — Слава Мерлину, все нормально. У Филлипа была драконья оспа, но он перенес ее довольно-таки легко. А сам как? Что с малышом Барти? — спрашиваю о здоровье моего крестника. Так уж получилось, что мы стали крестными родителями для детей друг друга. Он Филлипа, я Бартемиуса. Я хоть и знал, что с Барти-младшим, но обновить информацию никогда не помешает. — Тоже оспа. Лежит, температурит. Жена не отходит от кровати. Боюсь, как бы сама не подхватила эту заразу. Говорю ей, чтобы оставила заботу о Барти эльфам, а она ни в какую, — пробурчал он с досадой, на что я хмыкнул. Мария Крауч, в девичестве Шаффик, тоненькая и хрупкая, настоящее олицетворение выражения «английская роза»… Барти ее обожал. Их брак хоть и был договорным, но супруги очень быстро привыкли друг к другу, что не могло не радовать. Мне то что? Я женился по любви и совершенно не жалел по этому поводу. А вот для них все могло закончиться не очень хорошо. Но обошлось. В семье Краучей царили любовь и покой. — Ну, а чего ты хотел? Мать — всегда мать. И не пускать ее к ее же ребенку — точно не выход, — говорю с усмешкой. — Да знаю я. Но… на сердце неспокойно, — качает он головой, еще плотнее запахиваясь в свое пальто. — Она же привита? — спрашиваю на всякий случай. — Да. — Ну и чего ты волнуешься? — пожимаю плечами, наблюдая за ситуацией вокруг. — Наверное, я просто перенервничал от всего этого, — сказав это, он взмахнул рукой, как бы указывая на весь тот сонм проблем, что ему, как заместителю начальника Департамента Магического Правопорядка приходилось решать. И не сказать, что я его не понимал. Самого с подачи Эльфиас повысили до его зама. Уже несколько лет на мне лежит текучка Департамента магических происшествий и катастроф. И хоть моей быстрорастущей семье деньги ой как нужны, но только работка эта не дай Мерлин каждому, — Кстати, я хотел, чтобы ты знал. В последнее время до меня стали доноситься странные слухи. — Слухи? — Да. Дескать, недавно на Островах появился какой-то очень сильный темный маг, — Барти говорил, а я краем глаза заметил, как он украдкой достал палочку и наложил на нас чары от прослушки. — Темный маг? И он еще не арестован? — насторожено спрашиваю Барти. — Да. К сожалению, для меня он недосягаем. В родовых поместьях, сам знаешь… традиции, законы гостеприимства, чтоб их! — он взмахнул кулаком, а я несколько прифигел от подобного расклада. — Эм… погоди, в каком это смысле, родовых поместьях? — В прямом. Агенты наружки* докладывают, что он стал искать выходы на наиболее видных членов чистокровной оппозиции. И, что самое странное, таки нашел. — Безвестный темный маг, которого допустили до наших «Древнейших и благороднейших»? Боюсь представить, как это вообще стало возможным, — говорю, чтобы поддержать беседу, ведь отлично понимаю, что ситуация весьма необычная. — Я тоже не понимаю, как такое возможно, — покачал головой Крауч и вздохнул, — и как будто этого мало, недавно всем главам чистокровных семей стали высылать приглашения на званые вечера, организуемые в домах глав оппозиции, — сказал он это с явным презрениям к «оппозиционером». — Я так понимаю, ты получил одно из таких? Я прав? — хмыкаю, озвучив очевидную догадку. — Да. Приглашение на званый вечер у Долоховых. И это при том, что Долохов-старший прекрасно знает, как я отношусь к их фрондерству, — Барти бурчит, но сдерживается от дополнительных комментариев по поводу «белых недобитков», как он частенько обзывал беглых российских волшебников. — Угу. Знаешь, а я бы на твоем месте сходил. Правда, заранее озаботившись ментальной защитой, — говорю, за что получаю неодобрительный взгляд. — Знал бы ты, как я не хочу этого, — голос Крауча был полон усталости, но, видимо, он сам понимал, что должен, обязан пойти. Такое ни одному агенту не поручишь. — Ну, — протянул я, почесав затылок, — Я могу представить. Вот только меня вряд ли пригласят в такое место. Сам знаешь, я хоть и чистокровный, но всего лишь сын торговца волшебными тканями из Сандерленда. Не чета ни тебе, не этим… «джентльменам», — иронично подчеркиваю последнее слово, на что Крауч хмыкает, — так что именно тебе придется заняться агентурной работой, раз уж других вариантов у нас нет, — сказав это, углубляюсь в свои мысли. Видимо, оппозиция нашла себе такое же знамя, как и Нобби. Интересно будет посмотреть на это «чудо» — Они не стоят и пряди твоих волос, друг мой, — вполне искренне сообщил мне Барти, на что я смущенно опустил голову. — Ты слишком высоко меня ценишь, — смущенно отвечаю и смотрю на реку, — хочешь, я попрошу Лейлу, чтобы она проверила твои щиты? — Буду безмерно благодарен. Ведь на острове кроме нее только Альбус может это сделать, а я, если честно, при всем моем уважении к нему, не имею никакого желания, чтобы он копался в моей голове, — сказал Крауч, хмыкнув, на что я сам улыбнулся. Рад, что он мне настолько доверяет, чтобы позволить моей жене «копаться у него в голове». — Катер подплывает! — вдруг со стороны раздался голос Гарри Стеттона и мы все резко встали. Действительно, со стороны Сити подплывал одинокий катер. И если присмотреться, на нем можно было различить покрытый королевским штандартом гроб. — Капитан. Командуйте, — Филлип подошел к нам и со значением посмотрел на Бартемиуса. Тот же, чуть помедлив, отрывисто кивнул, выпрямился, сделал глубокий вдох и… — Отряд, стройся! Равняйсь! Смирна! Равнение на катер! На краУл! — сказал он и мы все, уже построившиеся ветераны ОМО, поднесли руки к вискам, отдавая честь одному из величайших магглов, что когда-либо жил на Британских островах.

***

— Люис! Время обеда! — из воспоминаний Корнелиуса вырвал голос Лейлы. Надо же, он помнил тот день так подробно. Так ярко. Видимо, потому что в тот день испытывал самые разные эмоции и не мог просто отмахнуться от них. Вот и запомнил его во всех деталях. — Иду! — крикнул он в ответ и, отложив роман, встал с кресла-качалки. Потянувшись, он посмотрел на небеса, где светило майское солнышко. Да, чудесный день. Не чета тому, что он только что вспоминал, — знал бы я, что нас всех ждет тогда, — сказал он с тяжелым вздохом и поковылял в сторону дома. Обед был просто восхитительный!