Урок французского

      Наверное, каждому известно, что раньше модно было учить французский — мелодичный и очень красивый язык. Франция тогда вообще была фаворитом среди русских аристократов, и Империя не стал исключением. Французский он знал даже лучше, чем собственный язык, что не многим нравилось.       Вам должно быть хотя бы понаслышке известно, что многие современные слова, которые мы используем в разговорной речи, не являются нашими. И большинство из них пришло именно из Франции. Конечно, латынь тоже постаралась, обогатив нас современными медицинскими названиями болезней, наук и всего прочего. Мы, можно сказать, целый сборник разноязычных слов, потому, наверное, русский язык понимают везде, хотя не имели с ним дело. Ну не из-за чрезмерной же грубости нас понимают иностранцы.       Современный русский язык сейчас стал намного проще и в тоже время труднее. Многое убралось и появилось, ведь раньше, например, после согласных ставили твердый знак, хотя он там вовсе не нужен, а сейчас появилась куча правил, по которым мы определяем, нужна ли там запятая, а если и нужна, то зачем, и как мы её туда поставили.       Раньше, конечно, всё было не так, как сейчас; ну, раньше и пиявками лечили, позвольте. Войны и фантастические битвы — это занавес для всего не самого приятного. Вспомните даже ту вспыхнувшую чуму, убившую неподсчётное количество человек, или народную медицину. Вот вы бы стали сифилис лечить малярией? Вряд ли, а тогда лечили. Малярию было вылечить проще, к тому же тогда уже изобрели хинин. Ещё тогда лечили раны личинками. Тут уж обойдемся без подробностей.       Так к чему же это всё ведётся: прошлое не более приятно, чем настоящее. Вы сейчас имеете свободу слова, защиту государства, кучу прав и услуг, а тогда люди могли… ну, скажем, существовать. Сейчас, по крайней мере, запрещены телесные наказания и казни (не беря в расчёт особые случаи, именуемые «исключением» по конституции РФ), отменено рабство, и вообще неплохо живём.       А ещё при РИ была жесточайшая цензура. Вы помните Николая Первого? Младшего брата Александра Первого, правителя Всея Руси с 1801 года (ну, который ещё «плешивый щеголь»), который вступил на престол сразу после «смерти» Александра. Константин отказался от трона давно, потому было решено назначить именно Колю правителем. И хотя он и не был готов к императорству, справлялся со своей задачей неплохо. Очень даже. И вот однажды ему попалось в руки произведение Мишеля Лермонтова «Герой нашего времени». Сначала его величество, как и многие, кто читал роман, подумал, что главным героем там был попутчик рассказчика Максим Максимыч, и даже похвалил книгу, но, дочитав её до конца, был не очень рад прочитанному.       Вернёмся к французскому. Учить его довольно не сложно: он хорошо читается, красиво произносится и легко запоминается. Сочетания букв, дающих другой звук, выучить довольно просто, и тогда уже ничто не будет мешать чтению. Кроме одного — нежелания учить этот восхитительный язык. СССР ненавидел его всей своей душой и телом. Отец же был на нем просто помешан и заставлял сына учить, и мнение мол «Не хочу я учить язык зарубежной страны!» было фразой в никуда. И литература французская ему не полюбилась; ему и своя-то не особо нравилась, а тут ещё и это. Сопли! Сплошные сопли, ванильные рассказики. Этого он уже вдоволь насмотрелся. Сколько ни учил, всё из головы вылетало. А иногда и не залетало вовсе.       Зачем этот артикль? Le что-нибудь. Так, если разобраться, оно означает «Это, этот, эта» и так далее. Это читается как «у», а не как «о». Учение алфавита ни к чему не привело. О, а кстати, как будет «азбука» он легко запомнил. Всего три буквы, чего там учить. «Abc», и всё. «Tour» знакомо, это же «Тур». Забавы ради он ещё составлял коротенькие фразочки в «Заметках» и учил их, делая театральную гримасу. «Vide en dedans me» — «Пустота внутри меня». Или что-то бессмысленное, вроде: «Haïr muet silence». — Хорошо. — монотонно произнес Империя, медленно и не глядя перевернув страницу, желая показать, что он знает, о чем спрашивает. Если сыну нравится учить бессмысленные или наполненные глубокой философией фразы, то пускай. В руках у него были его заметки, по которым он проверял правильность и звучание предложения. — Как будет «твой голос мелодичен». — Tom voix melodic, — произнес СССР, делая паузу после каждого слова, словно там стояла запятая. Французский нужно было произносить плавно и быстро, без запинок, но Союз упорно игнорировал это правило. Ну, учит, уже хорошо. Далее монархист слегка засмеялся, отвернув голову. — Какое хорошее предложение. Как раз про тебя, сынок. — Vous stupide, mon ami, — сказал Союз максимально противно, захлебываясь слюнями, когда говорил французскую букву «Р». — У тебя определенно начало получаться. Только не растягивай так предложение. И пиши, пожалуйста, маленькую «R» и «V» нормально; сам же не понимаешь, где какая буква. — сказал РИ, протянув сыну его заметки. — Ладно. Знаешь, в этом языке есть плюсы. Много плюсов. И всего один, но зато какой! — И что же это за плюс? — Можно материться красиво. Это, пожалуй, единственная причина, по которой я согласился его учить. — Я рад, что у тебя появилась такая своеобразная мотивация. О, уже обед. Мне пора. Продолжай заниматься. — сказал монархист, встав. — Эй, а как же моя обещанная награда? — возмутился будущий коммунист, уперевшись руками в бока. Империя закатил глаза и устало выдохнул, зная, что сын от него не отстанет, пока он не выполнит обещание. И потом при нем говорить о себе, что вот, мол, я человек слова, будет стыдно. Фыркнув, РИ прошел к кровати сына, сев на неё, наблюдая за тем, как удовлетворённо тот улыбается, закрывая дверь на засов, чтобы слуги не вздумали им помешать. — Ты не разрешил мне завести себе подружку. Значит, ты будешь моей подружкой, — сказал Союз, толкнув отца в грудь, укладывая его на односпальной кровати. Ох, снимать эти ужасные лосины с себя самого тяжело, а уж с кого-то и подавно. Тугие и очень… узкие. Подсохли и облегли; да так, словно хотели одним целым с кожей стать. Недовольно выдохнув, он потянул на себя верх, стаскивая их вниз, убирая заправленный туда мундир. Конечно, можно было бы и так оставить, но только эта дьявольская вещь не позволит развести ноги пошире, чтобы удобно входить, если её не снять. Наконец, разобравшись с ними, он спустил так же отцовское бельё и с удивлением посмотрел на покраснение вокруг паха. Свежее, розовое. Стекает белой водичкой и при малейшем прикосновении ужасно щипит. — Боже, неужели натёр? Это же надо так. А я говорил, что лучше надевать брюки. Ты посмотри, всё же красное. Тебе самому-то не больно? — поинтересовался СССР. — Больно, сынок, но того требуют обстоятельства. — Господи, после своих «дел государственной важности» промой их хотя бы, до мяса же протрешь. — Обязательно. Может, я это прямо сейчас сделаю? — Нет, прямо сейчас ты отдашься мне. И твои «повреждения» тебя от этого не освобождают. Я буду аккуратным, но только в том плане, чтобы не коснуться их, а так — пощады не жди. — Я примерно этого и ожидал. Ну хорошо, посмотрим. Красивые стройные ноги его подняли вверх, уложив поверх своей гимнастерки, и наклонились, прижимая его колени к груди. Не очень удобная поза, ведь дышать становится практически невозможно. Однако для их любовного акта самое то, ведь так они расположены достаточно широко, что позволит им обоим получить удовлетворение. Из-за вот таких частых «поощрений» РИ был достаточно подготовлен, так что долгая прелюдия не требовалась. Но, несмотря на это, Союз всё равно обожал сначала подолгу целовать его, а уже потом делать то, ради чего и учил этот проклятый французский. Целовать не только лицо, но и самую интимную его зону. Свои достоинства Империя преподносит в лучшем виде, можно было вечно любоваться этим отдельным видом искусства. Но на это нет времени. Потому, облизнув губы, сын освободил уже готовый член, входя в отца, вжимая его при этом в кровать. Ради такой награды можно и выучить пару буржуйских словечек. К тому же они довольно забавные. Двигаясь всё глубже и дальше, он целовал лежащие на нем слегка побитые колени, затем чуть дальше, до икор. На ощупь они очень нежные, хотя некая мужская грубость тоже присутствует. РИ не был аристократично бледен, но всё же загар к нему не лип. Как и жир. Удивительно: сколько бы не ел Империя, ни на грамм не поправлялся.       Ласки были очень неудобными, потому как если он начинает переводить внимание на что-то другое, то секс их остывает, и приходится заново разогреваться. Сконцентрировавшись на заднем проходе своего отца, Союз начал входить более грубо, чем до этого, задевая простату, таящуюся где-то внутри жаркого нутра. Член его начали сжимать, словно боле не хотели, чтобы он продолжал свои действия, но СССР привык делать всё до конца. Снова схватив ноги РИ под колени, он ускорился, ощущая, что вот-вот кончит. К слову, Империя не отставал, надрачивая себе голой рукой без перчатки, чувствуя сильную вибрацию. Закончить им удалось синхронно, чудом не запачкав дорогостоящий мундир своей спермой. Насладившись всласть, Союз как можно скорее освободился, чувствуя, как его кожа на его органе снова дышала свободно, до этого побывав в настоящем пекле. Теперь, чтобы обратно надеть эти дурацкие лосины, их нужно смачивать и надевать обратно на свои, ещё не успевшие засохнуть потёртости.