Бинхэ не хочет

Бинхэ хочет закричать. Хочет убежать подальше, чтобы не видеть этого, закрыть глаза, представить, что все это сон — но только и может что жадно смотреть, не в силах оторвать взгляд. Внутри у него ворочается темное, вязкое чувство, заполняя легкие и разум, и он сжимает кулаки, впиваясь побелевшими пальцами в ладони до выступившей крови. Шишу Лю Цингэ слизывает частое биение с жилки Учителя под ухом, прижимается носом и громко вдыхает, отчего по телу лорда Цин Цзин прокатывается мелкая, сладкая дрожь, и он податливо отводит голову вбок, открывая длинную, белую шею. Руки Шишу крепко обнимают Учителя за талию, одна под грудью, вторая — мягкими круговыми движениями ласкает низ живота пол верхними одеждами. Бинхэ может чувствовать, как сокращаются мышцы живота прекрасного лорда от этой ласки. Он не хочет на это смотреть, он не хочет это принимать, но в паху предательски сводит тяжелым напряжением. Лицо его Учителя такое красивое — с чуть надломленными бровями, прикрытыми блестящими глазами, дрожащими ресницами, ярким румянцем на нефритовых скулах, с влажными, зацелованными губами и слипшимися тонкими прядками на виске. Он особенно выдыхает, когда Лю Цингэ прихватывает зубами кожу у основания шеи и буквально тает в его руках. Бинхэ не может не думать, какого это — ощущать жар тела его учителя, чувствовать его трепетание, его дрожь, вдыхать тонкий, изысканный аромат его нежной кожи… Он бы сжал его сильнее, он бы гладил его руками, не в силах охватить полностью, целовал эти мягкие красные губы, терся лицом о живот, прося ласки, он бы… Фантазия пасовала, и Бинхэ только и мог, что смотреть, как Шишу подхватывает Учителя пальцами под подбородок, поворачивая на себя, как наклоняет лицо ниже и впивается в приоткрытый рот поцелуем. Таким, что у несчастного Ло подгибаются колени, но он даже не пытается сменить позицию. Лю Цингэ едва прижимается губами, но он толкает свой язык в рот Учителю так глубоко, так откровенно, так чувственно, что тот задушено хнычет. Лю прихватывает губами нижнюю губу лорда и ритмично, мокро сосет, пока она не становится распухшей и вишневой, а потом с влажными звуком вновь прижимается ртом. — Шиди Лю, — загнанно шепчет Цинцю, — Шиди… ах, пожалуйста, не здесь, кто-то может увидеть… Лю уверенно опускается на пол, подсаживая лорда Цин Цзин на колено, грудью прижимается к спине и хмурится. — Пусть видят, — небрежно отмахивается он и, наконец, скользит рукой вниз под одежды. Цинцю каменеет, а потом резко вздрагивает, цепляясь пальцами в одежду Шиди. Мягко округляет рот, тяжело дыша, напрягает бедра, пытаясь их свести, а итоге только крепко обхватывает бедро Лю, упирается ступнями в пол. — Шиди… — он хнычет, толкаясь в руку, — Шиди… пожалуйста, ах! Крупно вздрагивает, роняет голову на чужое плечо, и высоко, тихо всхлипывает. Бинхэ видит своего Учителя таким впервые — таким откровенным, таким непристойным, таким желанным. Темнота внутри шепчет ему: «Он такой не из-за тебя». Что-то внутри него жжется и язвится, уродливо пузырится, когда он слышит шелест одежды и видит очертания руки, что движется, доставляя Учителю удовольствие, когда он видит, как Шэнь Цинцю смотрит на Шишу, и как он от него зависим, как в ответ Лю Цингэ гладит пальцами его скулы, пропускает сквозь указательный и безымянный невообразимо нежно волосы, как они шумно, хрипло дышат. Бинхэ не может понять это чувство, но он напитывается темной, жгучей ненавистью к Шишу. Его возбуждение граничит с отчаянием, и ему стыдно за свое собственное тело, за натирающую одежду, за жажду прикосновений и недостойные чувства, но его Учитель — прекрасный, возвышенный Учитель, — сейчас плотно обхватывает губами два пальца Шиди, и сосет жарко, отчаянно, иногда выпуская из наверняка горячего, влажного плена рта, чтобы самые подушечки прошлись по спинке языке дразнящими движениями, а потом снова вбирая внутрь распухшими блестящими губами. Разве Бинхэ мог когда-нибудь помыслить, что сможет увидеть его таким — в закатном свете солнца, растрепанным, со съехавшей одеждой и оголившимся гладким нежным плечом, со сведенными в сладкой судороге бедрами и пальцами во рту? Издающего такие непристойные, такие нуждающиеся звуки? Нет, он не мог, а оттого сейчас слезы наворачиваются ему на глаза от непонятных, перемешанных чувств, и он пятится назад, к выходу из своей пристройки, не в силах больше сдерживаться, пятится, отворачивая голову, чтобы не видеть, как отчаянно вскидывает бедра его Учитель и как просяще хнычет, полностью отдавшись во власть похоти, как Цингэ раскладывает его прямо на деревянном полу и берет долго, сладко, неутомимо, как слезы наворачиваются на глаза его прекрасного Учителя от перевозбуждения, как он бесстыдно подмахивает низом живота, как царапает ногтями сильную спину, как непристойные звуки разносятся по маленькому бамбуковому домику, постепенно утопающему во тьме. Прочь, прочь, к озеру, пока чувства не сожрали его изнутри! Он прыгает в ледяную воду, погружаясь с головой и смотрит на искаженное в толще воды темное сумеречное дно, но возбуждение никуда не уходит. Вынырнув, плывет к дальнему берегу у скалы, где в тени деревьев скрытая маленькая отмель от чужих глаз, со стыдом запускает руку в штаны, накрывая горячий, болезненно возбужденный член, сжимает больно головку, вспоминая как Учитель покорно гнулся в руках Шишу, как тихо стонал, не в силах сдерживаться, и на месте Цингэ представлял себя. Это он обхватил Цинцю поперек груди, это он усадил его на колено и доставил ему удовольствие. Он представляет, как дрожит Учитель в его руках, как его тонкий аромат заполняет ноздри, как шелковая волна волос щекочет шею, как горяча кожа под его губами и как бьется пойманной птицей пульс, и кончает, ощутив фантому тяжесть тела на себе. Смотрит, как в воде растворяются капли его семени, смотрит и чувствует себя несправедливо преданным и разбитым. Он хочет все это забыть, он хочет, чтобы все это оказалось сном, чтобы по возвращению, Учитель как и прежде мягко улыбался ему и трепал по голове, и, как прежде, оставался таким же возвышенным, таким же одиноким. Он не имеет право просить, а тем более обвинять своего бессмертного наставника в чем-либо, он не имеет на него никакого права, он не должен думать про него так, с отчаянными слезами рычит Бинхэ. Но почему же ему так больно, так, что кажется сердце вот-вот расколется на части? Почему же он не хочет видеть его ни с кем больше, почему же одно имя Шишу Лю теперь вызывает в нем жгучую ненависть и зависть, почему он не хочет, но все представляет перед глазами эту картину? Бинхэ знает ответы на эти вопросы, но ему слишком плохо, чтобы ответить самому себе. Вязкая, липкая темнота внутри него заполняет легкие.