Навылет

Чужие пальцы - кожа к коже - надавливают на гематому под лопаткой, и это больнее, чем орудие и причина, чем на скорости в полторы сотни километров ударяющаяся о спину шайба. Боль от прикосновения, концентрируясь, проходит насквозь, навылет, как пуля. В воздухе тарасовского кабинета горьким слоем повисает душный запах. — Это что? — Это, Харламов, скорая помощь для таких, как ты, - жесты и интонации у Тарасова профессионально-выверенные, лениво-небрежные только на первый взгляд, отстранённо-уверенные. — Для жертв избиения младенцев? - бормочет он, и слова падают на пузырящийся линолеум. Язык твой - враг твой, любила говорить мама. И мой, добавляла обычно. Дурная наследственность и голова дурная. Рука замирает, и ребра как-то слишком тесно сжимаются вокруг сердца костяной клеткой. Проникающее ранение - боль от прикосновения, пульсирующая и острая, растекается по груди, и что-то подсказывает Валере, что дело не в трёх десятках пришедшихся по нему вулканок. Он точно уверен: не в них. Он знает, в чём. Тарасов тихо хмыкает, рука еле ощутимо сжимает плечо, болью снова простреливает навылет, на взлёт. — Шутишь? - вкрадчиво интересуется он, а Валера подавляет идиотское мальчишеское желание вжать голову в плечи. - Юморишь? Шути-шути. Звучит как предупреждение. Пока одна рука всё ещё сжимает плечо, вторая втирает в гематому мазь - пахучую, желто-зелёную, из трёхсотграммовой банки, извлечённой тренером из ящика стола. Лёгкая ноющая боль - от ушиба, не та, не навылет - почти приятна. Валера опускает голову на грудь и пытается дышать ровно. Он и так не видит Тарасова, стоящего за его спиной, но всё равно закрывает глаза. Лучше бы он снова стоял в воротах. Против двадцати. — Хмель, - вдруг бросает Тарасов - и не сразу становится понятно, что это ответ на вопрос. - Шишки хмеля и жир. Для вас, оболтусов, держу. — Лечите, а потом калечите, Анатольвладимич? - усмехается Валера - и фыркает, смешок какой-то нервный. - То есть, сначала калечите, а потом лечите? — Дурак ты, Харламов, - в чужом голосе снисходительная усталая ласковость, рука опять замирает. - Хам и дурак. Валера вздергивает угол губ. Воздух, вобранный в лёгкие, застывает жарким, острым, как перец, комом, не желая выдыхаться. Ему ни за каким лядом не нужна эта светская беседа, просто хочется - слышать, и он спрашивает, проявляя вежливость: — Сами делаете? Но Тарасов больше не отвечает, приходится замолкнуть тоже. Ниже, над поясницей, тоже ноет и наливается болезненным фиолетовым, в желтом обводе, очередной ушиб. Когда рука касается там, Валера не выдерживает. Втягивает сквозь зубы горчащий, перечный воздух и резко выпрямляет спину. — Больно? — Нет. Не больно, - тон надо держать ровным, ещё ровнее закаменевшей спины. - Не больно. Хватит. Спасибо. Я пойду. — Си-ди, - приказ в голосе знакомый, заученный, уже вбитый в подкорку, как рефлексы у павловских собак. Хватка на плече крепнет до стальной, до опасности нового синяка, целой их россыпи - отпечатком, меткой, послеследом на память. - Пойдёт он. — Анатольвладими... р... вич. Мне пора. Но Тарасов держит крепко, когда Валера пытается дернуться вперед - рука не пускает, он по инерции подаётся назад, прижимаясь спиной к чужому бедру, и быстро поворачивает голову, почти выворачивает шею, чтобы посмотреть в лицо. В полумраке кабинета, когда тусклый свет единственной лампы льется Тарасову в спину, глаза его кажутся черными и пусто-острыми, страшными. Очень усталыми. Та, первичная, что на вылет и взлёт боль снова прошивает грудь, надо было уходить раньше. Горьковатый запах, плотной прослойкой держащийся в воздухе, забивается в ноздри - и кружится голова, как будто кто-то со всей дури швырнул его о борт, приложив виском. Чужая рука всё ещё сжимает плечо, Тарасов смотрит на него сверху вниз требовательно и жестко - что опять за ребячество, Харламов? - и надо было, конечно, уходить гораздо раньше. Пальцы, всё ещё кожа к коже, как к голому нерву, жгут, будто выжигают клеймо. Валера выдыхает, опускает, поворачивает голову - и прижимается к этим пальцам губами. Кожа пахнет, как висящее в воздухе марево, как кровоподтёк, как помутнение рассудка - хмелем и горечью. Он вжимается губами, а после щекой, с силой, долго, так, чтобы не вывернулся, это длится какую-то проклятую вечность, и с терпением, которого и так-то никогда не было много, случается окончательная, бесповоротная беда. Валера поднимает руки - быстро, быстро, берёт чужую ладонь в обе свои, снова тянет к губам - в этом есть что-то почти щенячье, он знает, и больное, и стыдное, и зря, и: ну не дурак я?, и лучше сдохнуть, размозжив себе голову, чем снова позволить времени пойти. Но время идёт по своей воле. Тарасов вдруг, будто только опомнившись, вырывает у него руку, хватает за плечи. — В-валера, ты ч... какого... - и тряхнув его, как мешок, приходит в себя, как всегда, первым. Черный режущий взгляд - в запрокинутое лицо. Это прекрасное чувство - когда нечего терять, и та давняя знакомая боль, насквозь и навылет, алой строчкой прошивает вдоль грудины. — Я... вы... Слова определённо никогда не были его сильной стороной. — Под статью захотел, Харламов? - очень тихо интересуется Тарасов. Через голос, как через проводник, течёт ток - напряжение, требование. Валера дышит тяжело и мерно. И молчит. — Одевайся, - Тарасов отпускает его так резко, что он почти падает, привыкнув к чужой хватке. Берёт со спинки стула майку и швыряет ему на колени. - Давай! Одевайся и пошел отсюда. Харламов, ты - глухой - что - ли? Теперь их разделяет стол, Тарасов тяжело опирается руками на столешницу, заваленную макулатурой. У него в глазах такое знакомое, одной волей сдерживаемое бешенство, яростное и тёмное, что Валера слушается, подрывается на ноги, неловко натягивает майку, злясь, закипая, смущаясь. Эта - та, что всё ещё навылет, но уже не на взлёт - проворачивает в груди кровавую дыру. Как и это: — Завтра в семь чтоб был на льду, - ударившее в спину, ровно между лопаток, будто швырнувшее его лицом вперёд, протаскивая щекой по двери, когда он почти слышит хруст, с которым переламывается носовая перегородка. Он кивает коротко и судорожно, а потом хлопает дверью - не специально, так просто получается в суетной, надломанной спешке. У Анатолия Тарасова, тренера сборной СССР по хоккею, ещё долго дрожат руки, он смотрит на собственные раскрытые ладони почерневшими глазами, в которых плещется испуг, и что-то нервно шепчет в пыльно-желтый полумрак кабинета, где всё ещё пахнет душно и горько. Тыльную сторону ладони, к которой жались чужие губы, жжет, будто плеснули кислоты. Боль - застарелая, заскорузлая, тайная, постыдная, прошивает навылет, проходит насквозь, как пуля, и ещё, и ещё, и ещё раз. — Не-е-ет, нет-нет-нет-нет, нет, Валера, так дело не пойдёт, нет, - но шепот растерянный и неубедительный, ведь можно быть растерянным и неубедительным за закрытой дверью, в безлюдной пустоте, пока та, навылет, берёт своё. В этом матче - Тарасов против самого себя - он проигрывает безнадежно, давно, без шансов. Как проиграл, оказывается, и шалый, дурной мальчишка, обжигавший ему собою руки. — Что же мне с тобой делать, Ва-ле-ра? Потому что о том, что им обоим с этими проигрышами делать, должен будет думать именно он.

май 2013-го.