train to nowhere

Юнги медленно вышагивает по брусчатке, прикрывая лицо шарфом от ещё холодного, но уже весеннего ветра. Он то и дело оборачивается, чтобы посмотреть идёт ли сзади Чонгук, который гордо везёт чемодан и смотрит на город в последний раз, избегая тяжёлого взгляда Юнги, провожающего его. — Хён, не спеши, — Чонгук с недовольной интонацией просит его делать шаги поменьше, но Юнги будто не слышит и продолжает идти чуть впереди, морщась то ли от жуткого ветра, то ли от жгучих слез. Переехать из родного города с изученными до каждой трещины улицами и знакомыми до каждой морщинки людьми, Чонгук желанием не горел. Ему нравилось здесь, но друзья, переезжавшие один за одним, недоумевали, почему же он всё ещё здесь, в небольшом городке, если есть возможность уехать. Чонгук не стал расспрашивать мнение всех подряд, не чувствуя в этом нужды. Он спросил только одного человека. — Как думаешь, может мне переехать в Сеул? Там возможностей куда больше, — неловко почесывая затылок, спрашивал Чонгук, подойдя к Юнги со спины. Юнги тогда почувствовал, будто его чем-то тяжёлым ударили. Вопрос был неожиданным. — Конечно, почему нет, — натянув свою самую неестественную улыбку, ответил он, не зная, что делает больно не только себе, но и Чонгуку, который был уверен, что хён его идею не поддержит и никуда не пустит. Даже сейчас Чонгук не до конца верит в то, что он вот-вот будет в поезде, будет глядеть на перрон, где со своим не выражающим никаких эмоций лицом будет стоять Юнги, и не будет знать, вернётся ли он сюда, будет ли для этого причина. А Юнги не может поверить, что так легко отпускает частичку себя, своего сердца, души. Даже сейчас, когда они сидят на лавочке в ожидании, он не может переступить через свою дурацкую черту характера, отравляющую жизнь ему и его близким, и сказать, как сильно он не хочет, чтобы Чонгук уезжал, как сильно привязан, как сильно любит. — Ты будешь скучать по мне? — плотно сомкнув губы, спрашивает Чонгук, нарушая тишину, леденящую сильнее ветра. Смотрит внимательно, пытаясь найти в его глазах причину остаться, не садиться в этот поезд, разрывая что-то более глубокое, чем просто дружбу. — Да. Мне кажется, это нормально, — тише обычного говорит Юнги, все ещё прикрывая лицо, в частности скривившиеся губы, шарфом. — Я по тебе тоже, хён, — положив руку ему на плечо и крепко сжав, говорит Чонгук, порываясь сказать что-то ещё, что-то очень важное, но останавливается, когда мелодичный голос объявляет, что до отправления поезда осталось меньше десяти минут. Внутри Юнги что-то рвётся, мучительно, по ниточке, с каждым шагом Чонгука к нужному вагону. А Чонгук улыбается, не хочет устраивать драмы, раня хёна своей безмятежной улыбкой. Они ранят друг друга без слов — своими действиями и бездействиями. «Неужели ты так легко позволишь мне зайти в этот чёртов поезд и уехать»? — отчетливо читается в глазах Чонгука, когда они стоят у двери нужного вагона. Его всего трясёт от сложившегося, но он всё равно улыбается, все равно обнимает Юнги, удивляясь тому, как крепко он цепляется, чего ни разу не делал прежде. Может это его просьба остаться или просто естественное поведение, когда твой больше чем друг уезжает. — Прощай, — закашливается Юнги, отворачиваясь, игнорируя Чонгука, повторяющего его же слова, но с вопросительной и окончательно отчаявшейся интонацией. Юнги думает, что поступает правильно, не эгоистично, он ведь уверен, что Чонгук действительно хочет уехать, начать новую жизнь, более красочную и интересную. Ему не пришло в голову, что Чонгук поддался стадному чувству, что его взяли на слабо, что он любит это место, что не хочет оставлять здесь Юнги, обрывая с ним связь. Он не дал об этом знать. Чонгук в свою очередь не знал, что Юнги привязан к нему в разы сильнее, чем кажется. Они оба думали, все ведь так очевидно, слова излишни. Озвучить всё вслух, казалось, нет нужды, но ничего не менялось. Гордыня или упрямство не давали им объясниться, разрушая то, что строилось между ними годами. Юнги закрывает глаза, не смотрит, как, то и дело оборачиваясь, входит в поезд Чонгук. Это слишком для него. Что-то внутри него кричит, умоляет остановить его, но он стоит как вкопанный, глядя на Чонгука, стоящего возле окна. На его лице уже нет прежней улыбки. Чонгук поджимает губы и трёт глаза, устало машет рукой, глядя на покрывшееся пятнами лицо Юнги. Чонгук видел как он плачет лишь однажды, и это выглядит больно. Юнги поднимает затуманенный слезами взгляд на Чонгука, слышит, что до отправления поезда три минуты, внутри что-то щёлкает и он срывается, не обдумывая, не анализируя, как привык. Забегает в поезд и найдя Чонгука, берет его лицо в свои руки и целует, целует, смешивая их слезы, переживания и недосказанности. В поцелуй он вкладывает всё, что не мог сказать. — Прошу, не уезжай, — не убирая ладоней с его лица, просит Юнги, будто сам не свой, будто потерял абсолютно всё, что имел. Чонгук, услышав заветные слова, вздыхает, не скрывая облегчения и радости. Накрыв его руки своими, он блаженно прикрывает глаза. Словно в солнечное утро после страшного сна всё встаёт на свои места. Чонгук расслаблен, словно только что не собирался уехать за тысячу километров, Юнги улыбается, как будто ещё пару минут назад не глотал слёзы. Чонгук целует его в лоб, прижимая к себе и искренне обещая: — Не уеду.