Когда Арсений открывает двери

Антон появляется на пороге квартиры в двадцать две минуты десятого ночи. Он держит в руках наушники, телефон и бесформенный рюкзак, и Арсения не покидает мысль, что там, на самом деле, ничего нет. Выглядит же Антон как всегда. Слишком по-шастунски: неловко улыбающийся, запыхавшийся и сонный. Арсений смотрит на его лицо и не может понять: у него окончательно случилось помутнение рассудка, или Антон действительно стоит перед ним сейчас? В таком далеком Петербурге. Его это удивляет и трогает — не каждый день Антон появляется здесь вот так просто. Тот факт, что этот человек пришел к нему с явным намерением не фильмы смотреть, выбивает Арсения из устоявшейся колеи. Он не выпускает из пальцев открытую настежь дверь. Будто неосознанно надеется, что ее скоро придется закрыть. Впустив Антона или нет — другой вопрос. И все это… такой, черт побери, абсурд. Когда тишина, повисшая между ними, становится неловкой, Арсений отступает, пропускает Антона внутрь, в прихожую. Тот делает все медленно: мучительно медленно снимает с себя бесформенную ветровку, путаными движениями прячет в карманы наушники и, наконец, смотрит на Арсения. Как умеет — сразу выпуская пулю в сердце. Арсений не спрашивает, в чем дело, не пытается даже останавливать, не показывает своего удивления. Топчется только на месте и хмурится: — Мне просто интересно, — начинает он, невольно оглядываясь в сторону спальни, дверь в которую была слегка приоткрыта, — как ты оказался здесь в такое время? Что-то случилось? Антон мучительно долго молчит — оглядывается, как делает человек, впервые попавший в гости к кому-то интересному и желающий узнать о нем больше через незамысловатую домашнюю обстановку, бубнит что-то себе под нос и смущенно останавливается на пороге кухни. Арсений встает в пяти-шести шагах от него — ближе подойти он себе не позволяет, только смотрит на худощавое лицо где-то впереди. В зале работает телевизор — какая-то новостная передача, включенная лишь для фона и имитации не-одиночества. Антон успешно делает вид, что искренне заинтересован происходящим на экране: он вытягивает лицо и слегка-слегка двигается в сторону гостиной. Арсений проводит рукой по своей челке; его взгляд все еще направлен на Антона. — Ну-у? — нетерпеливо тянет он, когда тишина, льдинами застывшая между ними, затягивается, и Арсению становится не по-домашнему неловко. — Шаст? Ты пришел ко мне молчать? — Гм… нет. Нет, конечно, нет, — ломким голосом говорит Антон и будто отпускает накинувшееся на него наваждение. — Нет. Я пришел сегодня, потому что… блять. Я захотел. Мне надоело сидеть в четырех стенах, и я решил вырваться. Арсений прячет руки в карманы штанов, проводит языком по пораненным от вечных укусов губам и раздраженно выдыхает сквозь зубы. Эта ситуация — сюрреалистичная, комичная, выбивающая за пределы нормального — горьким слоем оседает у него под ребрами и душит изнутри. На мгновение прикрыв глаза, он прислоняется вытянутой спиной к стене и из-под челки продолжает прожигать взглядом стушеванного Антона. Он теребит браслеты, крутит кольца и даже не пытается скрыть нахлынувшее на него водопадом волнение. — Почему ко мне? Ожидаемый каждым совершенно банальный вопрос срывается с губ. Арсений говорит сухо и так, будто его здесь нет, — и это совершенно обратный эффект на то, что происходит внутри. Сейчас он желает перемотать время на несколько минут назад и притвориться, что его нет дома. А еще сделать вид, что он говорит себе правду. Искусная ложь сладка, — мелькает мысль, и Арсений проглатывает ее так же быстро, как Антон открывает рот и начинает говорить. — Ну. Захотел. Зачем мне повторять все то, что я сказал тебе минуту назад? — Антон выдыхает и облокачивается на деревянный косяк двери в кухню. Арсений невольно дергает ладонью — дверь хочется запереть на защелку и не пускать туда никого. — Почему к тебе, Арс… Не знаю. Это так смешно, да? Я должен был, наверно, поехать к Позовым. К Сереге. Или остаться там, с Ирой. Да хотя бы, блять, к Макару, но не к тебе. Никак не к тебе. Это же запрещенная территория, да? — очередной вопрос, не требующий очевидного ответа, повисает в воздухе. Арсению сложно дышать — образно, на самом деле он лишь слушает Антона и смотрит в потолок. В лицо — тяжело. Как минимум. — Это смешно все. Я так думал, когда брал сумку, когда сказал Ире, что меня срочно вызывают в Питер — это слишком нелепо, уходить так резко, да? — когда летел сюда гребаный час. Когда вызывал такси, когда ехал к твоему подъезду, когда… — Антон опускает взгляд. Арсений смотрит на него. Договаривай, — желает он. — Когда стучался в дверь без надежды, что ты будешь дома. Но я был, — думает Арсений. — И ты врешь, говоря, что могло быть иначе. Антон отворачивается от выворачивающего взгляда голубых глаз и начинает осматривать комнату. Арсений громко выдыхает. Старается заглушить шум в ушах, в голове и вертящиеся на языке вопросы, слова, мысли, но сил ему хватает только на то, чтобы оттолкнуться от стены и выключить действующий на нервы телевизор. Антон за его спиной дышит тихо, так спокойно, будто не он сейчас потоком изливал свои мысли. Будто не его глаза смотрели в глаза Арсения так пристально и так жадно. Арсений безмолвно зовет его на кухню. Прислушивается к себе — и никаких протестов, он действительно хочет этого. Антон невольно расслабляется — это моментально чувствуется по его чуть сгорбившимся плечам и больше не бегающему взгляду — и сразу же садится на крайний к выходу стул. Попробуй сбежать теперь, — проносится в голове, пока Арсений ставит греться чайник. — Никуда уже не денешься. Окна на кухне занавешены, на столе валяются какие-то бумаги, ручка и открытая пачка сигарет. Антон останавливается на ней глазами и вскидывает удивленный взгляд на Арсения. Тот оборачивается и пожимает плечами. Произносит с придыханием: — Один раз можно. Антон корчит смешную рожицу и тянет руки к бумагам — его детское любопытство никуда не девается даже в этом возрасте. Арсений Антона не останавливает — лишь глядит на него исподлобья и достает две чашки с настенной полки. Чайник греется, в гостиной стоит тишина, а Антон с неприсущей ему аккуратностью перебирает белые листы с нередкими пометками, сделанными от руки. Поднимает, наконец, заинтересованный взгляд. Арсений вновь пожимает плечами. — Старые театральные постановки, — с улыбкой выдавливает он из себя, — сегодня нахлынула, знаешь, ностальгия, захотелось все это перечитать. Снова будто окунуться. — Это университетское? Еще в Омске? — Антон практически не двигается. Будто ему запрещено это делать. Арсений тактично делает вид, что ничего подобного не замечает. — И питерское. Какой-то даже в Москве был. Уже не помню точно. Антон кивает на каждое слово Арсения. Он выглядит действительно заинтересованным — это выдают его навостренные уши, поблескивающие глаза и приоткрытый рот, являющийся главным признаком того, что слушает Антон очень внимательно. Арсений невольно улыбается — на это мгновение из его головы вылетают всевозможные вопросы и мысли по поводу абсурдности происходящего. — Мо-ожет, — мечтательно протягивает Антон, — когда-нибудь я… мы сможем увидеть тебя на сцене театра снова. Ты хотел бы? Арсений щурится: Антон такой смешной, когда пытается скрыть свое смущение и неловкие паузы. Щелкает чайник, и он отворачивается, чтобы налить кипяток в чашки. Ведет плечами. — Не знаю, Шаст. Мне странно об этом думать спустя столько лет. Я не играл уже сколько?.. Года три?.. Четыре? Помню только, что последняя постановка была в питерском театре, — Арсений ставит на стол чашки с дымящимся чаем. Антон сразу же хватается за одну из них и обжигает себе язык. Шипит. Арсений цокает языком и подливает немного холодной воды. — Для меня все это далеко. Я не конкретно об актерстве, а вообще — о театре. Все, что меня с ним связывает — это старые знакомства. И эти бумажки. «Gypsy» не считается, для меня это другое. Антон кивает в ответ на его слова и вновь отпивает немного чая — не обжигается. Арсений своей чашки не касается — вдруг перехотелось. Он устало прикрывает глаза и слушает тишину, прерываемую лишь тихим дыханием. Антон молчит несколько минут, а потом внезапно выдает то, отчего у Арсения волосы на затылке встают дыбом: — Знаешь, что я сейчас вспомнил? Когда мы только познакомились — в двенадцатом, или когда там, — я гуглил информацию про тебя. Арсений терпеливо ждет продолжения этого интересного и многообещающего монолога. — Находил твои фотки с Захарьиным. — Угораешь? — Нет, — со смешком говорит Антон. — Дурак, что ли, какой, я тогда подумал. Нет, ну а что. Ты вообще дикий на тех фотках. И шевелюра еще такая. Арсений театрально закатывает глаза и прикрывает лицо ладонями. Антон смеется — немного нервно, что выдает его волнение. Кончики его ушей также покрылись пунцовыми пятнами, и если бы Арсений был сейчас в состоянии, он бы обязательно об этом что-нибудь сказал, но пока что его хватает только на вымученную улыбку и по-детски нелепый клубок чувств внутри. — Еще с театра находил, — продолжает в это время Антон. Его голос становится тише. — Такой красавец, каких свет не видывал. Ей-богу, эти фотографии сформировали твой образ в моей голове окончательно. — Надеюсь, за это время он хоть немного изменился. — Еще как. Ты подстригся. Арсений поднимает взгляд, смотрит на Антона с прямым вопросом — и это все? — а тот лишь смеется, как всегда это делает, чуть наклоняя шею, приоткрывая рот и зажмуривая глаза, чем он напоминал Арсению кота, и кивает, отвечая на поставленный вопрос. Арсению становится немного легче от непринужденного поведения Антона, или его подобия, поэтому он невольно отпускает некоторые чувства, сковывающие грудь, ощущая, как расслабляются плечи и шейные позвонки. Даже дыхание становится более размеренным — грудная клетка тоже поддается особенному умиротворению, какое обычно бывает тихой ночью, когда тебя никто не трогает и не тревожит. Арсений чувствует сейчас примерно то же самое, хотя задворками сознания понимает: ненадолго. Вся эта ситуация превращается во что-то, что выбивается за пределы дозволенного, разрешенного, чуть ли не выведенного черным по белому на официальных бумагах, выдуманных Арсением в его голове. С самого начала, еще когда-то в двенадцатом году, когда он только познакомился с Антоном, рычажок, отвечающий за чувства, вышел из-под контроля, дернулся в не ту сторону и был вырван — резко, как обычно вправляют вывих кости, со свистящим шипением сквозь крепко сжатые челюсти и хрустом суставов. Арсений, дотронувшись до собственного виска прохладными пальцами, чтобы как-то заглушить обжигающие разум мысли, понимает: он не расслабляется — он лишь дает себе минуту на тишину в голове. Он понимает: ему от себя и своих мыслей никуда не деться. Арсений — наивный дурак, который думает, что сможет спрятаться, найти выход, избегая очевидных вещей. Который верит, что свет в конце туннеля — конец, а не новое начало. Низ живота захлестывает жесткий и пугающий страх. Арсений вытягивает свою ладонь, сгибает поочередно пальцы — безымянный громко хрустнул, — а Антон наблюдает за ним с чуть вытянутой губой. Арсений, чтобы избежать зрительного контакта, кидает взгляд на свой холодильник, весь увешанный какими-то стикерами, бумажками и парой магнитов, и мимолетно думает, что он наверняка пустой, так как он не ел дома около нескольких дней — работа отнимала все свободное на перекусы время. Антон слышит его мысли, не иначе, потому что вдруг с брошенным в пустоту ругательством вскакивает со стула, убегает на короткое мгновение в коридор (Арсений слышит, как он шебуршит чем-то) и возвращается с печеньем и пакетом яблок. На чуть вопросительный взгляд Арсения он неловко улыбается. Достает несколько яблок, по-быстрому моет их под проточной водой и, слегка-слегка дотронувшись до ладони Арсения, вкладывает фрукты ему в руку. Тот глядит на него все так же заторможено, едва шевелится и продолжает держать в руках зеленые, чуть блестящие от капель воды яблоки, и во рту невольно образовывается слюна. — Ешь. Антон как никогда лаконичен и легок в своих действиях. Сидит, котяра, и смотрит, как Арсений — отчего-то все еще удивленный — наконец откусывает небольшой кусочек яблока. Кисло-сладкий сок попадает на губы, и он слизывает их языком. — Спасибо, — негромким голосом говорит Арсений, когда от фрукта остается только темная веточка. Антон кивает и пододвигает к нему пачку с шоколадным печеньем и его чашку — к чаю Арсений все еще не притронулся. Он мотает головой. — Нет, я не хочу. Спасибо. Я наелся. — Ты съел только одно яблоко. Ты смеешься надо мной? — хмуро говорит Антон. — Ешь, я тебе сказал. Или насильно запихну. — Попробуй, — скептично выдает Арсений, приподнимая бровь. Периферическим зрением он замечает мигающий за окном фонарь — видимо, ветер снова выбивает пробки. — Шаст, отстань. Сам ешь. Антон, конечно, не пробует — Арсений бы ему не позволил. О причинах он думать не хочет — и так прекрасно их знает. Есть Антон тоже отказывается: ему хватило пары бутербродов в салоне самолета. И еще пары. И двух яблок — по пути к Арсению. Антон смотрит на задумчивое лицо Арсения и думает, что тот, видимо, совсем не следит за своим здоровьем. Его щеки, по сравнению с февралем, стали впалыми, а скулы — угловато-острыми, как наточенный нож. Губы бледные, а лицо — практически прозрачное. На Арсения трудно смотреть, но Антон не мог отвести взгляд — что-то его все-таки приковывало. То ли застывший на его пустой чашке взгляд из-под длинных ресниц, то ли тоскливое, мрачное выражение лица. В голову вдруг ударяет мартовское интервью: там он сказал, что хотел бы узнать, что происходит у Арсения в голове. Сейчас, когда Антон сидит на его кухне в темный и прохладный петербургский вечер, это желание пушечным выстрелом врезается в его грудь и сливается с ней, превращаясь из бесформенной фантомной массы в него самого. Антон поправляет застежку на единственном на левой руке браслете и вдруг натыкается ногой на пятку Арсения под столом. Арсений этого будто не замечает: он все еще в своих мыслях. После его небрежного «отстань» никто из них еще не осмелился продолжить — начать — разговор. Антон сглатывает слюну и двигает ногой чуть ближе к Арсению — теперь его стопа, обтянутая черной тканью носка, касается голой щиколотки Арсения. Его рот открывается ровно в тот момент, когда Арсений, вдруг вскинув голову, кидает на него необъяснимый и тяжелый взгляд. Собственная пуля врезается в мозг. — С Ирой у нас ерунда в последнее время какая-то. Мне совершенно не хочется возвращаться домой. К ней. Просто — домой. Я каждый день стараюсь куда-то сбегать, но иногда это выглядит очень странно и тупо — поэтому я остаюсь там, с ней, и мы гуляем, смотрим фильмы или… — Антон чуть поворачивает голову, чтобы не столкнуться глазами с Арсением. — Или целуемся. Арсений хочет спросить — зачем ты добавляешь это, зачем, я ведь и так знаю, — но только коротко кивает и смотрит на свое отражение в остывшем чае — его лицо чуть расплывается, и это — точная инсталляция его эмоций внутри. — Мы с ней не стали чужими. Она даже мне не надоела, понимаешь? Все как всегда было. Есть. Будет, может. Не знаю. Все как всегда, но мне бежать от нее хочется, Арс, — Антон зарывается пальцами в волосы и какое-то время молчит. Дышит чуть громче, чем обычно. — Бежать куда подальше. Это так страшно. Мне страшно. Я не понимаю, что со мной. Все нормально — а я хочу уйти… Я чокнулся, да? Окончательно. Я вообще себя не понимаю, Арс. Арс. Ты понимаешь? Арсений молчит. Касается кончиком языка нижней губы, чуть задевает покрывшиеся сухой корочкой ранки и чувствует, как что-то внутри распаляет ему грудь. Антон смотрит на него затравленно: ждет хоть какой-то помощи. Но как Арсений может ему помочь, когда у него самого внутри взрываются бомбы, а тишины он не чувствовал и не видел уже очень и очень давно. Он ощущает неуверенное медленное касание длинной стопы к своей — и хочет. Чего — не знает. Не молчать? Возможно. Но слов нет, а искать он их до сих пор не научился. Антон опускает голову. Арсений бы даже смог назвать его милым маленьким мальчишкой, если бы не знал причин этой синеющей на его лице тоски, если бы не знал, почему ему так больно. Ребенку страшно, а Арсений вдруг чувствует за него ответственность и хочет. Чего — не знает. Быть рядом? Возможно. Только вот… Чуть задеть пальцами правой ноги острую и выпирающую щиколотку, услышать прерывистый выдох где-то слева от себя и дать себе еще одну минуту спокойствия — сказать. Найти, наконец, слова. Антон голову не поднимает, а рука его как-то потерянно лежит у края стола. Его пальцы чуть подрагивают, и Арсений очень хочет думать, что это от сквозняка, врывающегося в кухню через щели кухонного окна. Арсений очень хочет понять. — Ты пришел ко мне сегодня и… — Да. Я видел в этом смысл. Хотя до сих пор не понимаю причин. Арсений кивает так, будто этих слов ему достаточно. Выпотрошить Антона наизнанку ему не позволено. Да и вообще… Неужели ему действительно недостаточно всего, нереального, вырванного, как лист альбомной бумаги, что происходит этим вечером? Что происходит с ними на протяжении уже многих и многих лет. Чего-то запретного, неразрешенного. Чего-то, на что стоит увешанное тяжелыми железными замками «табу». Арсений кивает снова. Арсений очень хочет понять. Слова вдруг вырываются. Как пушечный выстрел. — Ты не чокнулся, — тихо говорит Арсений, вдруг чувствуя десятки мурашек на затылке, когда нога Антона чуть скользит по его коже. — Никто из нас. Ну… или мы с тобой давно где-то в психбольнице. Отдыхаем, скажем так, в бухтах Желтого моря. Антон прыскает со смеху. — Что?.. Какое Желтое море? — В психбольнице желтые стены, — Арсений говорит так, будто это имеет хоть какую-то связь с Желтым морем, и непринужденно пожимает плечами. — По крайней мере, так везде говорят. Но я слышал, что там, обычно, могут быть и какие-то светлые, пастельные тона… А вообще… — Почему мы говорим о психбольнице? Арсению есть что ответить — потому что я боюсь говорить о важном, а ты боишься услышать то, что висит между нами и тянет нас вниз, — но он только с тенью улыбки качает головой. Облокачивается на спинку стула и прикрывает глаза — на него вдруг нахлынула странная хроническая усталость: будто он долгое-долгое время был в дороге, не мог спать и постоянно держал глаза открытыми, а теперь, наконец, оказался дома, наедине с собой, и это чувство осознанного уединения действовало на него лучше, чем любое воспоминание, ранее вызывающее на лице улыбку. Антон перестает смеяться и постепенно затихает, хотя с его стороны все еще слышны редкие хриплые смешки, обычно вырывающиеся у людей после долгого смеха. Арсений, все еще сидящий с закрытыми глазами, отчего-то уверен, что улыбка до сих пор украшает его, Антона, лицо. Их щиколотки и стопы продолжают соприкасаться, но никто из них не пытается превратить это действие в слова — хочется, чтобы оно оставалось там, под столом, тихим и невинным. Внезапно по всей кухне раздается мелодия входящего звонка. Арсений лениво приоткрывает глаза, кидает взгляд на свой мобильный — экран потухший, значит, звонок не ему — и периферическим зрением замечает возящегося в кармане Антона. Тот вытаскивает телефон, несколько секунд хмуро смотрит вниз, и Арсений уже догадывается, чье имя он увидел. Через секунду его предчувствие — опасение — оправдывается. — Да, привет. Да, приехал, — Антон зажимает телефон между щекой и плечом и прикрывает веки. Его нога дергается под столом. — Я у… Арса. Ага. Завтра. Хорошо, — он вдруг поднимает голову и сталкивается взглядом с синими пронзающими насквозь глазами. — Тебе привет от Иры. Арсений мысленно усмехается. Ира всегда это делает — ведет себя с ним легко, непринужденно, будто они — давние университетские друзья, которых из-за жизненных обстоятельств раскинуло по разным частям света, а теперь они нашли возможность общаться. Его это не раздражает — просто становится не по себе. Фальшь, оседающая, как пыль, так и сквозит между ними каждый раз, когда они видятся и как-то контактируют. — Ей тоже. Коротко и ясно — на улыбки и лишние чувства радости он не готов. Да и не хочет, чего врать-то. Антон передает привет от Арсения Ире, а потом поднимается со стула. Его пятка невольно касается кожи Арсения, и тот едва заметно вздрагивает, вдруг притягивая к себе чашку с холодным чаем. Антон начинает ходить по кухне, и Арсений думает: наверняка, он хочет уйти в другую комнату, но не чувствует себя от этого комфортно или боится: Арсения или себя самого, оставленного на растерзание мыслям в совершенно чужой и незнакомой комнате, — непонятно. Арсений думает: сколько они уже сидят за этим столом? У него появилось ощущение, что тот момент, когда он, немного уставший и замученный, открывал дверь, теперь так далек и что это происходило не с ним. Весь вечер они с Антоном говорят о совершенно несвязанных между собой вещах… Неужели это — то, ради чего они тут собрались? Неужели это — то, в чем Антон отчего-то видит смысл? В любой другой день Арсений бы не придал этому значения: мало ли, о чем они говорят, за пределами стен этой квартиры можно все, но то, что происходит сейчас — какая-то поломанная и вывернутая наизнанку комедия, не имеющая композиции и логического завершения. Почему Антон рассказывает ему об Ире, а Арсений слушает — слушает так внимательно и чутко, словно внутри ничего не болит. Словно сердце, израненное и обожженное спрятанными чувствами, не просит скорой пощады и не требует никаких объяснений. Почему Антон привозит ему яблоки и печенье, будто рацион Арсения действительно волнует, будто он знал, что Арсений практически не успевает есть. Антон сбрасывает трубку минут через десять. Садится на тот же стул у выхода и вновь по новой начинает теребить браслеты — прямо как час назад, по прибытии сюда. Арсений пододвигает ноги к себе (признаться в том, что он боится невзначай вновь наткнуться на Антона, он не может даже себе) и слышит тяжелый вздох впереди. Антон смотрит на закрытую пачку печенья, и Арсений, не думая ни о чем, разрывает шуршащую пачку. Двигает ее к Антону, и тот кивает. — Я мог бы и сам открыть. — Но сидел, как будто не мог. — Потому что она твоя. Я тебе ее купил. — Не стоило. Антон качает головой и отламывает немного печенья. Арсений не успевает и слова сказать — чувствует сладкий привкус шоколада в своем рту. Отступать некуда, поэтому он перехватывает торчащий край печенья и медленно пережевывает, поглядывая на довольное лицо Антона. Тот уже поднялся с места и теперь наливает ему свежий горячий чай. — Спасибо, — в третий раз за этот вечер благодарит Арсений Антона вслух и в пятый — в мыслях. — Ешь тоже. Антон не отказывается, поэтому следующие минут пятнадцать они спокойно уминают шоколадное печенье из пачки. Когда коридор, видимый из кухни, окончательно скрывается во мраке, Арсений подскакивает с места и начинает убирать стол. Яблоки он кладет на столешницу, чашки — обратно на полку, сценарии и бумажки закидывает на холодильник, а сигареты — на подоконник, за занавески. Антон подпирает ладонью подбородок и смотрит на его манипуляции с комичным выражением лица. У Арсения будто появились жизненные силы — хочется скакать, прыгать, бегать, разговаривать, но он, резко остановившись около пустого холодильника, понимает, что это — мимолетно, с ним такое случается. В скором времени он так же, как и всегда, сдуется, как воздушный шарик, и будет в очередной раз рыться в старых бумажках и фотографиях, думая: где я оступился? Когда все пошло не так? Антон вдруг касается его запястья. — Арсений, — тихо говорит он и изгибает губы в привычной для многих полуулыбке, — ты слишком громко думаешь. Успокойся. Арсений кивает. Успокоиться ему действительно бы не помешало, поэтому он выключает свет на кухне и зовет Антона за собой — вновь безмолвно. Телефон он оставляет на углу стола — там, где стоит перечница и валяются антоновские наушники, зачем-то вытащенные из кармана, — поэтому в гостиную он заходит с пустыми руками. Антон плетется за ним, тихо вышагивает, будто боится нарушить особую тишину, стоящую в комнате. Арсений садится на диван и смотрит в окно — туда, где еле-еле работают уличные фонари и где свищет весенний ветер. — Кто это? — без задней мысли и с нескрываемым любопытством интересуется Антон, чуть дотрагиваясь до фотографии, стоявшей в деревянной рамке на тумбе. Арсений отрывается от созерцания ночного неба за окном и оборачивается. Он скользит взглядом по старой фотографии, будто нарисовавшей ту самую границу между утерянным прошлым и живым настоящим, и на одном выдохе говорит: — Сестра Алены, — он на секунду замолкает. — Там она тоже есть, чуть левее. И я. Антон ничего не отвечает и всматривается в фотографию. Алена и ее сестра его никак не интересуют, поэтому взгляд останавливается на Арсении — еще совсем молодом, румяном, улыбчивом, каким он, Антон, его в последний раз видел на съемках — там не улыбаться запрещено. Тот стоит в легкой футболке, свободных шортах и растягивает губы в улыбке — такой широкой, что у Антона рябит в глазах. Его голубые глаза прожигают в нем дыру даже через старую пелену фотографии. Этот взгляд Антон узнал бы даже после потери памяти — размыто, с белесой пленкой забвения, но узнал бы. Сердце омывают теплые волны умиротворения; ему становится так хорошо и спокойно, что Антон, не удержавшись от возникшего внутри желания, касается пальцем этого снимка, словно хочет почувствовать эту улыбку на себе. Арсений оказывается рядом слишком неожиданно: Антон, едва касаясь фотографии, как раз пытался ощутить это тепло на кончиках своих пальцев. Со стороны это выглядит странно, но Арсений по этому поводу ничего не говорит. Только стоит рядом и чуть ли не падает на Антона. Арсений рядом. Так, будто не запрещено, будто нет того самого «табу». Ничего из этого. Арсений стоит рядом и касается своим плечом его, поэтому Антону становится теплее в дважды сильнее, чем от снимка, застывшего в рамке. — Это мы на море ездили. Году в одиннадцатом. Я с ней тогда уже встречался чуть больше полугода. — Чуть больше полугода? — удивленно переспрашивает Антон. — Я думал, вы знакомы сто лет. Арсений горько усмехается. — Отношения у меня с ней начались только через несколько лет. Бегал от них, как от огня. Оба замирают. У Антона в груди крутится странное чувство — какой-то исковерканный испуг, осознание неизбежного и ощущение, когда то, от чего ты бежал, само прыгает тебе в руки. Арсений же замирает потому, что понимает — он будто рассказывает историю не «Алены и Арсения», а «двух парней на А». Живот снова сковывает ледяной волной, и он прикрывает глаза, надеясь, что получится избежать каких-либо вопросов и разговоров хотя бы в ближайшее время — поднимать ту самую тему хотелось меньше всего. Кажется, проходит несколько часов, когда они возвращаются в их обычное состояние — Антон смеется с каких-то картинок в телефоне, а Арсений короткими урывками поглядывает на его светлое лицо. Его не отпускает странное чувство недосказанности и утекающего сквозь пальцы времени — будто он что-то упускает. — Ты ко мне на ночь, да? Задать этот вопрос — единственное, на что способен слабак-Арсений, как он сам себя благоразумно прозывает. — Да?.. Я могу уйти, конечно. Знаю, что это… — почему-то во второй раз «запрещенная территория» Антон произнести не может. — Ты понял. Слишком это, — Арсений видит, как на лице Антона застывает потерянность. От этого в груди гуляет сквозной ветер. — Помолчи, умоляю, — просит Арсений. — Оставайся, ради бога. Ты же не чужой мне. Он хочет добавить: «…не чужой мне человек, ты же мне друг», но слова застревают в глотке, а глаза Арсения — в зеленых глазах Антона. Они молча смотрят друг на друга, и между ними — проливы, океаны, вулканы, чертовы материки. Между Антоном и Арсением — пять-шесть шагов размером в пропасть. Даже тогда, когда они сидят бок о бок. Арсений думает, что об его ребра ударяется огромный церковный колокол, когда его взгляд случайно цепляет губы Антона. Аккуратные, чуть припухшие — от поцелуев с Ирой или искусал? — и исчерканные тоненькими нитями-переплетениями. Арсений никогда не видел его губ вблизи: всегда мимолетом, но сейчас, когда вокруг стоит тишина, а они наедине друг с другом, он вдруг ощущает то самое желание. И хочет. Хочет чего-то, что не имеет названия, чего-то, чего боялся. Боится до сих пор. Антон неловко двигает ладонью чуть вбок, касаясь колена Арсения, и замирает. Арсений не отрывает взгляд от его губ — колокол внутри начинает стучать по груди сильнее, громче. Они сидят слишком — слишком — близко друг к другу, недозволенно близко. Арсений шлет табу к чертям. — Твою мать. С губ срывается шепот, а у Арсения — крыша. Антон слишком близко — так не должно быть. Его рот находится в нескольких миллиметрах от Арсения — это запрет, вывернутый наизнанку, придуманный ими. Вокруг них никого нет, они оба — в недосягаемости, в отключке. И это — неправильно, это запрещено. Чертовски запрещено, но Арсений впервые пытается этим собственно выстроенным стенам не потакать. Арсений впервые пытается не останавливаться, осознавая, что это — тупик, а послать это дело куда подальше и сломать нахуй эти стены, потому что их не обойти. Антон не закрывает глаз: смотрит на Арсения как в первый раз и будто пытается понять что-то, что не поддается объяснению. Арсений же, кажется, окончательно поехал — сейчас ему хочется ощутить Антона ближе. Так, как никогда. Ближе, четче, крепче — с одним воздухом на двоих. — Ты вообще понимаешь, — сипло произносит Арсений едва-едва на грани слышимости; Антон касается губами его скулы и чуть-чуть скользит ими по коже. — Нет, ты вообще… понимаешь… что мы делаем, — из его рта вырывается прерывистый выдох. Антон не говорит ничего в ответ. Он медленно — почему ты, блять, так медленно это делаешь — целует кожу Арсения чуть ниже подбородка, в то время как его волосы приятно щекочут раскрасневшиеся щеки. Арсений не знает, куда девать свои руки: то ли убрать их за спину, то ли коснуться Антона уже не мимолетом, а как надо — впиваясь до побелевших костяшек, до удара крови в голову. — Ты не понимаешь… Мы же… Антон, мы не можем… — Арс, пожалуйста… Молчи. Его хриплое и дрожащее «молчи» — значит «не останавливай это», значит «Арсений, я не сломаю эти стены один», значит «не дай нам утонуть». Значит «мы с тобой против целого мира». Его губы, целующие щеки, ключицы, острые косточки, обтянутые тонкой кожей, доводят Арсения до исступления так быстро и так сладко, что этот момент хочется продлить так, как хочется продлить красивую и завораживающую мелодию, проникающую внутрь и обволакивающую все стенки мозга. Антон слегка отодвигается, но это лишь для того, чтобы Арсений мог по-нормальному сесть — вытянуть ноги на диване и дать свободу рукам. Он понимает, что Арсений хочет что-то сказать, что он не сможет замолчать, потому что у него в груди не болит — дребезжит, воет холодный ветер, и бьют тревогу атлантические дожди. — Мы свихнулись. Арсений слегка касается пальцем кожи Антона — пульсирующей, горячей, поджарой. Перед глазами повисает полупрозрачный туман, серый и безликий, через который он едва-едва следит за движениями собственных пальцев. Все эти нежности, странные и незнакомые им ласки не свойственны им — резким и неожиданным в своих действиях, бросающимся в пекло, бегущим от возвышающихся над их чувствами стен. Арсений вздрагивает, когда его уха касаются обжигающие губы. Обычные, самые обычные губы, но действующие на него похуже пламени. — Уже давно, — рывок. Антон никогда не думал о поцелуе с Арсением. Максимум, на который был способен его разум, — это редкие запретные мысли о странном помешательстве. Он никогда не задумывался, мягок ли Арсений в поцелуях, подпускает ли он к себе кого-то близко настолько, чтобы больше, чем просто соприкосновение губ, нежен ли Арсений и может ли он быть по-особенному своим. Он никогда не задумывался, поэтому когда к его губам прижимаются арсеньевские, он лишь бросается в это пекло за ним. Совсем близко он чувствует вздымающуюся от частого дыхания грудную клетку и запоздало понимает, что это дыхание — прерывистое, горячее — у них теперь умножено на два и поделено на десятки. Оно на двоих. Пальцы Арсения впиваются в щетинистые щеки, тянут на себя, чтобы ближе, четче, крепче. Чтобы не утонуть. Арсений не нежен: он целует немного грубо, властно, так, как Антон себе бы и представлял, если бы задумывался об этом хоть раз. Антон разрывает поцелуй и быстро-быстро дышит, пытается восстановить недостаток кислорода в легких. Арсений напротив него — разгоряченный, растрепанный и покрасневший — выглядит как самое настоящее произведение искусства, и если бы только у Антона была возможность любоваться им вечно… Поцеловать его снова ничего не стоит — ни нервов, потресканных по швам от вечных переживаний, ни мыслей, потерянных, как утонувшие города под водой. Арсений как погода — непредсказуемый, необычный. Запредельный и завораживающий, как красный шар света, повисший над морем, и питерские белые ночи. Антон сглатывает, опуская взгляд на Арсения, и пальцами касается его волос — темных, практически сливающихся с мраком. Гладит чуть жесткие пряди, вплетает в них пальцы и оттягивает концы. И это ощущение, сладостное, острое, волнующее, застывает в нем, как застывает вода во время сильных морозов. Как кровь стынет в жилах от сильнейшего страха. Арсений прав: они свихнулись. Друг на друге, откровенно и бесповоротно. — Если бы я только знал, — говорит Антон, на секунду оторвавшись от пленяющих его сердце губ, — что ты такой… настоящий, когда все так. Арсений сплетает их пальцы, чувствуя, как обжигающе холодный металл касается его кожи. Этот голос Антона — с хрипотцой, дрожащий, с полушепотом — оседает внутри, оставляя глубокие дыры и пропасти — те самые, которые годами между ними только увеличивались, в то время как их общение укреплялось. И это — самый главный парадокс, от которого сердце из груди выпрыгивает, а чувства острием ножа впиваются в кожу изнутри. Когда Антон целует его губы, Арсений думает, что свою собственную битву, которую он вел с вечным счетом в ноль, он наконец-то проиграл. Это сражение, начавшееся им самим, было обречено на провал еще в самом начале — тогда, в двенадцатом году, когда он впервые повстречал Антона и сказал себе, что между ними всегда будут вулканы с раскаленной лавой и необъятные материки. Великая Китайская стена. Ее, блин, не обойти. — Если бы я признался тебе… — на одном выдохе, — что бы с нами стало? Что бы ты подумал?.. Это был бы финиш. Куда нам со всем этим?.. Антон качает головой. Нет, Арсений, — сказал бы он, если бы его губы сейчас не прижимались к губам напротив, — я бы подумал, что это, к чему мы шли. То, от чего на самом деле бежали. Но вслух Антон лишь произносит: — Молчи, Арс. Не ломай себе этим голову больше никогда. И Арсений отчего-то улыбается: то ли от привычных сугубо антоновских ноток в голосе, то ли от всеобъемлющего чувства, разрывающего ему грудь. «Молчи» означает «оставь в покое эту ситуацию и дай ей развиваться так, как пойдет». «Оставь эту ситуацию» означает «теперь мы ее решим либо вместе, либо никак». Когда Антон поднимается с дивана, чтобы покурить в открытую форточку гостиной, Арсений прислушивается к своим ощущениям. Внутри стоит тишина, и это впервые не напрягает. Взгляд задерживается на высоком силуэте у окна — Антон затягивается сигаретой жадно и нестерпимо, наверняка пытается заглушить клокочущее внутри волнение. Арсений его понимает. Антон возвращается и ложится рядом так, словно не уходил. Арсений невольно начинает гладить его запястье. — Тогда, на кухне, — застенчиво и тихо, как будто он впервые открывается Арсению, начинает Антон, — я сказал, что твой образ в моей голове поменялся лишь из-за прически. Я пошутил. Или соврал. Короче, это не так. За все это время, что мы знакомы, у меня так и не собрался целостный образ Арсения Попова. Ты сам это понимаешь, думаю. И почему — тоже понимаешь. С тобой иначе нельзя. Усмешка на его губах какая-то тяжелая, будто он выдавливает ее из себя, и Арсений чуть крепче сжимает влажные ладони в своих. Ему хочется молчать и слушать — этакая усталость вдруг ушла, ее сменило желание быть необычайно тихим. — Мне с тобой хорошо. Арс. Это… действительно так. Когда я с тобой, я не хочу пропадать. Между ними становится тихо: Антон уходит в свои мысли, а Арсений ищет ответ на вопрос — это все то, в чем Антон видит смысл? Эта ночь кажется Арсению бесконечной во всех смыслах — он полагает, что, не приди Антон сегодня, эти часы пролетели бы незаметно, быстро, как проходят все его дни. Его наблюдения не ограничиваются лишь этим: сегодня он неосознанно сделал одну вещь: подпустил к себе Антона ближе, чем когда-либо. Должно быть, это логичный финал: они теперь счастливы, вместе, рядом, но почему тогда кажется, что все это — лишь призрачные наметки того, как все могло бы быть?.. Арсений ненавидит «бы» и слово «почти». Он мог бы быть свободным. Он почти отпустил. — Мы точно свихнулись, если подумали, что у этого есть тот самый счастливый конец. Арсений говорит это едва слышно. За окном небо полностью окрашено в черные-черные краски с едва заметными оттенками синего, фонари перестали бестолково мигать и теперь освещают желто-оранжевым светом улицы, а ночь — завораживающая и непредсказуемая — тонкими острыми когтями цепляет Арсения за грудки и вынуждает без сил свалиться ей в ноги. Антон, наверно, этого не слышит — его тихое сопение уже около получаса тревожит слух Арсения. Лежать на этом диване им двоим не очень удобно, но никто не жалуется. В квартире стоит тишина. И будто бы не было горевших на губах поцелуев и будто бы не было расплавившихся между ними слов, горьких и острых. Наверно, я сошел с ума, — мелькает определенно ночная мысль, — раз дал этому случиться. Раз ты вдруг стал мне так важен. Раз я снял с дверей этот ржавый и скрипящий замок. Раз я впустил тебя сюда — в эту квартиру, вечно холодную и пустую. Антон просыпается через полчаса оттого, что за окном кто-то громко взрывает петарды. Он дергается от неосознанного испуга и приподнимается, упираясь пальцами в твердую грудь Арсения. Тот неотрывно смотрит на него и думает — хочется. Он оказывается в полулежащей позе через секунду, а через две — тянется пальцами к его макушке, чтобы поправить этому маленькому испуганному мальчишке челку. Антон, видимо, еще не отошел ото сна — оглядывается, словно не может понять, где находится, и с хмурым выражением лица следит за движениями тонких пальцев. — Спи. Тише. Антон окончательно начинает осознавать реальность только тогда, когда Арсений начинает рассказывать ему об Икаре, герое древнегреческой мифологии. Антон слушает с приоткрытым ртом и изредка отпивает из огромной чашки горячий чай — они уже успели сходить на кухню. — Хочешь сказать, — Антон приподнимает брови, — что у Икара отключился инстинкт самосохранения? — Он… увлекся, я думаю. И слова отца о Солнце и морских водах забыл, — Арсений на мгновение прикрывает глаза и чувствует касание длинной ладони к своему колену. — Наверно, это все доказывает то, что люди летать не умеют. Разобьются в любом случае. Антон ничего не отвечает — отставляет чашку на небольшой столик и двигается к Арсению так, чтобы их плечи касались друг друга. Он хватается пальцами за подбородок Арсения и несколько мягко ведет по линии челюсти к кончику носа. Арсений не характерно для себя понимает: ему впервые хочется остановиться и выпить воды. Он шел к этому финишу слишком долго. — Я слышал, что ты сказал, — шепчет Антон, и его голос с едва слышимой хрипотцой от недавнего сна вынуждает Арсения благосклонно прикрыть глаза. — Счастливого конца, если уж так думать, не существует. Конец сам по себе является финишем, у него нет прямой характеристики. Задумывался? — Возможно. Но это не значит, что мы… — он сглатывает, — сможем спокойно любить. Друг друга. — Я знаю. Не «не думай об этом больше», не «да, это так, у нас не получится», не «мы на краю обрыва», а «я знаю», увядающее в ночи и успокаивающее разыгравшиеся нервы одновременно. — Любить тебя мне никто никогда не сможет запретить. Арсений не знает, как реагировать на эти слова, поэтому прижаться к губам Антона в безмолвной и невысказанной благодарности — единственное правильно, которое может только быть. Эта ночь обволакивает их со всех сторон тягучей и сладкой потребностью в чувствах, словах и непрерывающейся уже на протяжении многих лет связи — будто бы между их пропастью всегда был шаткий, но удерживаемый ветрами и силами извне мост. Арсений думает: сейчас им нужно отдохнуть. В спальню он впускает Антона первым. Тот осматривается так, как делал это в коридоре несколько часов назад, а потом оборачивается и изгибает губы в той самой улыбке — сияющей, как луна за окном, и впивающейся в сердце сильнее, чем бурное чувство страсти. Кровать впервые ощущается не-одинокой. Антон прижимается к нему со спины, так близко, что сердце не может на это не реагировать, и прикрывает глаза, выключаясь словно по щелчку пальцев. Арсений же смотрит в окно и воспроизводит в голове каждое слово, сказанное ими сегодня. Раз. — Я пришел сегодня… потому что… блять. Я захотел. Два. — Это же запрещенная территория, да? — Один раз можно. Он кидает взгляд на спящего Антона. Тот как-то по-детски спит с приоткрытым ртом и подложенными под щеку ладонями. Под утро наверняка останутся пятна, — тихо думает Арсений. Три. — Надеюсь, за это время он хоть немного изменился. — Еще как. Ты подстригся. — Ты пришел ко мне сегодня и… — Да. Я видел в этом смысл. У Антона по-своему красивое лицо: когда он спит, когда делится чем-то, что имеет для него значение, когда широко-широко улыбается, когда смеется, когда просто смотрит. Смотрит. Будто все и ничего одновременно. Это Арсения убивает уже много-много быстротечных ночей. Контрольный. — Бегал от них, как от огня. — …ты же не чужой мне. — Когда я с тобой, я не хочу пропадать. — Наверно, это все доказывает то, что люди летать не умеют. Разобьются в любом случае. Шестеренки в голове замедляют свой ход, и Арсений прикрывает глаза. В комнате стоит тишина — такая бывает только поздней-поздней ночью, она особенная и неповторимая. Арсений засыпает и туманом, будто где-то на задворках памяти, слышит шепот, заставляющий его на секунду зажмуриться. Любить тебя мне никто никогда не сможет запретить… …лишь время. Наутро, когда солнце поднимается над городом, Арсений встает с кровати и, оглянувшись, прикрывает дверь с тихим щелчком. Он подождет Антона на кухне. Им наконец-то надо поговорить.