Эндшпиль: шах и мат

От автора: рассказ близится к кульминации и, как водится, к завершению. Однако были в этой истории отрывки, сны, мгновения, которые не нашли продолжения в тексте и остались лишь тенями. Дадим им шанс прожить тут полутонами, не касаясь граней. И, может быть, они смогут дополнить карту ходов фигур и пешек. * * * Голова кружилась. Руки дрожали. Это было незабываемо. Это было дико. Это было безудержно. Ей казалось, что так было всегда. Это был не акт любви, но и не эпизод битвы. Они стали единым целым, сливаясь разумом и телом. Больше ничто не имело значение: целая Вселенная взрывалась внутри. Он был настолько свиреп, что становилось страшно. И от этого та нежность, что дарил этот монстр, превращалась в сказочное наслаждение. Она была так нежна, что он боялся лишний раз вдохнуть. И от этого та страсть, что разгоралась в ней, откликалась в нем дикой болью. Как она могла тогда спуститься в темницу и посмотреть в глаза абсолютному врагу? Как она могла тогда коснуться черной и жуткой кожи, изрезанной и прожженной? Как она могла тогда провести рукой по тонкой линии губ и вздрогнуть, чувствуя, как пошевелился под пальцами почти выбитый клык? Истинная красавица и абсолютное чудовище. Свет и тьма. Начало и конец. Вершина мироздания и грязь из-под ногтей Спящего. Их свела затейница Судьба, быть может, шутки ради. Злой шутки. Их не связывало прошлое. У них не было настоящего. И никогда не будет будущего. Лишь пара встреч и пара ночей. Они встретились, чтобы стать чем-то большим, но им просто хотелось исчезнуть. Уснуть и проснуться там, где они были бы схожи и он смог бы держать ее руку. И никто бы не проклял, никто бы не помешал. Даже они сами. Но они тут. И тут шла война. Тут они были вечными и кровными врагами. — Почему вы так ненавидите нас? — Потому что вы совершенны. — Но мы не виноваты… — Если не можешь защитить совершенство, будешь мертв. — Это жестоко. — Это жизнь. Она не могла его понять и простить. Он не мог — ее. Но они были вынуждены быть вместе, потому что порознь уже не могли. * * * — Сколько всего вы еще не умеете… Сантьяга перевел дух и удобнее расположился на кровати. — Ну, извините… Эмилия откинулась на подушках, не способная более ни говорить, ни двигаться. Это была их первая ночь наедине. Без всех. После Парижа и его вдохновляющих крыш Эмилия чувствовала необычайный прилив сил. Которые, правда, довольно быстро израсходовались за ночь. Теперь стало понятно, почему брат Ляпсус говорил, что есть ей теперь нужно намного больше обычного и не переживать за фигуру. «После самого акта будет особенно дикий голод… Не сопротивляйтесь: ваш организм будет пополнять резервы. Не надо так радоваться! Похудеть таким образом не выйдет: откажетесь от еды, и неизбежны истощение и смерть. Вы не нав. Энергии будет уходить слишком много…» — Скажите, Комиссар, а почему вы просите меня закрывать глаза? — внезапно поинтересовалась Эмилия. — А как вы думаете? — он улыбнулся, не поднимая прикрытых век. Она вздохнула. Абсолютно чужое тело. Длинное, даже долговязое, но крепкое, жилистое, как у дикого зверя. Такое же сильное и гибкое. Смуглая кожа, точки почти черных сосков, отсутствие каких-либо волос и черные, проглядывающие и пульсирующие вены. Чужое тело, к которому было страшно прикасаться. Чужое тело, к которому теперь тянуло со страшной силой. — Никак — потому и спрашиваю. Если намекаете на логику, то все равно мимо. Уши-то не просите затыкать, а рычите будь здоров… — Страшно? — улыбка стала еще хитрее. — Первый раз было очень, — честно призналась она. — Потом привыкла. Кстати, вы один рычите. Почему? — Мне положено, — усмехнулся нав, открыл глаза, привстал и левитировал себе и ей бокалы с вином. — Пить в пять утра — это сильно, конечно… Так что там с глазами? — Скажем так, — он пригубил красное выдержанное вино, — к рыку привыкнуть проще, чем к тому моему виду, который вы можете увидеть в кульминации. — А если я приоткрою глаза? — Попробуйте… — Не могу, — призналась Эмилия. — Колдуете? — Помните, я взял с вас слово? — Да. — Так вот «колдуете» — неверный термин: это не магия, магия для эссенц — смерти подобна. Это нерушимое обещание, вот вам и не открыть глаз. — Очень жаль, — вздохнула она. — Мне — нет, — покачал головой нав. — Почему? — Потому что потому. Не хочу, чтобы вы умерли от ужаса, — рассмялся Комиссар. — Так страшно выглядите? — Да уж не симпатично… — задумчиво протянул Сантьяга и тут же спросил, меняя тему разговора: — Скажите мне лучше другое. Почему вы в постели одна, а в жизни другая? — О… в быту я вообще не фонтан… — Эмилия отбросила пустой бокал, который в который раз не разбился, а встал аккуратно на столик. — Эмили… это так… по-детски… — укоризненно качнул он головой и мягко привлек ее к себе. — Наверное… — Так почему при каждой беседе вы словно агнец на заклание, а ночами умудряетесь даже хамить иногда? — Вам? Никогда! — она шутливо попыталась освободиться от объятий. — Бывает, к сожалению. Ваше счастье, у меня ангельское терпение… И все-таки, если серьезно? — Если серьезно, то я понимаю: тут мне нечего терять… То есть почему-то днем есть иллюзия, что есть. А ночью как будто я теряю связь с реальностью… — Любопытно… Эмилия и пискнуть не успела, как оказалась под ним. При желании, наверное, нав мог бы раздавить ее, но желание его было сейчас, впрочем, как и всегда в такой позе, иного характера. Тело нава — жесткое и сухое, иногда немного шершавое и почему-то горячее. Несмотря на вязкую и тяжелую кровь, он почти горел. Каждый раз, прикасаясь к Сантьяге, Эмили ощущала жар, как от печки. Близость с навом — дело не из легких: особенности и различия физиологии, не совпадающая выносливость и неодинаковые физические данные могли привести к плачевному финалу, если бы не эссенц. Он менял тело Эмилии помогал получить удовольствие и принять в себя абсолютно иное существо. Страсть. Необузданность. Усталость. Тело женщины — мягкое, теплое, влажное. Его приятно было касаться, но суть не в этом. Важно было то тепло, которое разливалось по нему, которое разгоняло кровь и давало возможность дышать так, как хочется. Быть свободным. Навы изменили себя, но не смогли соблюсти баланс. Дабы сохранить силы и мощь прежних тел, они очень сильно сгустили кровь и заставили ее течь медленнее. И тут же им стало холодно. Каждый нав знал этот холод и каждый его принимал. Но больше всех контактирующий с челами Сантяьга не желал мириться с таким неудобством и жаждал любого, кто мог заставить кровь бежать быстрее. Это давало силы, легкость и ощущение сброшенных оков. При условии, что объект хоть раз в сутки оказывался рядом. Эссенц разжигал в теле пожар, весь организм работал как бешеный. И в эти моменты внешне расслабленный Комиссар мог в одиночку сдвинуть горы, да чего уж там, остановить Землю. Покой, ритм и свобода. * * * Скхинки, походив по комнате, остановился напротив замершего на коленях Ортеги. «Твой питомец»: эта фраза грела душу и открывали разнообразные перспективы. Орангутан ухмыльнулся. Эти слова Ярги и то, как легко господин отдал «своего» ему в лапы, невообразимо вдохновляли. От переизбытка эмоций он даже пока не понимал, что ему делать со свалившимся на голову подарком. «Подарок» молчал; не боялся и не злился, просто старался быть спокойным. Не казаться. Быть. Видимо, тренировали их неплохо: почти получалось. Но хозяина это не устраивало. Скхинки подошел и провел по его плечам лапой. Ничего. Процарапал когтями, оставляя длинный кровавый след. Ничего. Сжал, разрывая кожу. Ни звука. — Я же могу сделать с тобой все, что пожелаю… — наклонился и прошипел в ухо. — Делай, — почти плюнул нав. Удар наотмашь — злой, жесткий — заставил с силой закусить губу, чтобы не вскрикнуть. — Покорности тоже научу. Помни, кто ответит своей милой попкой за твой длинный язык… Понятно? — Да… — ответ прозвучал тихо. — Да, господин, — усмехнулся Скхинки. — Да, господин… — Вот и молодец… Будешь хорошим, покладистым мальчиком, и всем станет проще жить… Повтори-ка? Почему-то в этот момент внутри правильного, смелого и педантичного Ортеги что-то надломилось. То, что его будет насиловать эта озабоченная тварь, стало понятно сразу, как он случайно глянул в эти полные ненависти и презрения глаза. Но то, что придется изображать добрую волю, точило камень его чувства собственного достоинства. Говорить… Унижать себя… Признавать его право… Если бы у него был хоть шанс… Он разорвал бы эту тварь голыми руками. Но шанса не было. — Не слышу! — рявкнул Скхинки: ломать такую гордую, сильную игрушку — одно удовольствие. Объезжать, заставлять, обучать. — Да, господин, — четко, громко и без эмоций. Выдержка его никогда не подводила. Просто придется научиться терпеть иную боль. Он справится. У него есть цель. * * * — Я бы хотел, чтобы ты села ко мне на руки. Ярга произнес это буднично и равнодушно, как будто изъявлял желание выпить кофе. Эмили застыла на диване, где была, когда нав прервал ее одиночество. Он размашистым шагом вошел в гостиную и сел на кресло напротив. Предложение настолько выбило из колеи, что спросила она совсем невпопад: — Когда? — Что? — не понял Ярга. — В смысле? Сейчас разумеется… — Хо…хорошо… Проще простого сесть на колени человеку… наву. Однако, выходит, не к каждому. Энергетика Первого князя была настолько сильной, мощной и совершенно недружелюбной, что проще было прыгнуть из окна. — Я не кусаюсь… — он улыбнулся уголками губ. — Во всяком случае, сейчас. — Извините, просто это так… неожиданно. — Охотно. Итак… Пришлось садиться. Жестко, почти как на стуле, и неуютно, не так, как на руках других, знакомых ей навов. Крепкая рука обхватила талию, сжала, потом расцепившиеся пальцы пробежали вверх-вниз по спине, замерли на шее. — Кажется, женщины обычно льнут к своим покровителям… — А вы… мой покровитель? — она не пошевелилась: просто не могла. Как можно прижаться к стулу? Никак: все выйдет коряво. — Разумеется. Как вы себе представляете дальнейшее существование? — После чего? — После того, как я решу свои проблемы… Что вам мешает? — Я… Не знаю, заурд… — Эмили решила быть откровенной. — Я почему-то не могу… Не понимаю даже, почему. — Потому что ты чувствуешь власть истинного господина, а не этих озабоченных мальчишек с дрессированной куклой во главе, — жестко усмехнулся Первый князь. — Они играли с тобой на равных, делая твое пребывания комфортным и удобным. Они подстраивались под тебя. Я — нет. Это ты будешь учиться быть рядом с навом. По сути, мы все такие. Просто некоторые забыли уже… Наши женщины всегда знали свое место и понимали, что можно, что нет. — Но как я… — Не смей перебивать! — рука сжала шею: и сильно, и больно, но неожиданно чувственно. — Ты загривком чуешь, что перед тобой твой господин, тебе это шепчет этот странный организм. Ты меняешься. Осталась бы челой, вела бы себя как чела: плакала, истерила, заискивала, ластилась, пыталась бы управлять… на инстинктах… Острый коготь внезапно изменившейся руки нава прорезал ткань футболки, освобождая напряженную грудь. Ярга по-хозяйски провел когтями по ней, сжал ладонью, ухмыльнулся. Эмили от страха и неожиданности даже не выдохнула. — Крайне слабое тело… — вздохнул Ярга. — Кажется, во время соития они тебя тоже щадили… Что ж… Я обучу всему, что надо… Что надо знать, если уж ты будешь дарить нави наследника. Моего наследника. Кожа Ярги вдруг начала становиться черной… Уши заострились, глаза запали, начал меняться череп и проваливаться губы, появились клыки… Эмилия поняла, что страх теперь не просто парализовал. Хотелось кричать, вырываться, бежать… Но внутри что-то велело молчать, покориться и выполнить любое желание этого монстра. Она дернулась, противясь в последний раз, и безгубый рот накрыл ее, больно прокусывая клыками губы. — Я покажу тебе навскую страсть… * * * — А вот и неправда! Я быстрее! — Бога раздосадованно швырнул бокал в стену. — Да-да… — Ортега закатил глаза. — Где-то я это слышал. Хватит громить квартиру, неудачник. Уже давно Эмилия не смеялась так искренне и так долго. Настроение значительно улучшилось: после истории с Ильгой навы некоторое время сторонились ее. Сантьяга вообще приходил только «исполнить необходимые обязанности» и молча покидал комнату. Ощущение из малоприятных. Но спустя пару недель все сменилось, как по волшебству. И вот уже, как раньше, в ее комнате, кроме чисто физических оргий, происходила почти что веселая вечеринка. Сторонний наблюдатель был бы заинтригован, увидев на огромной постели, застеленной черным атласным бельем, девушку в алом пеньюаре весьма фривольного образца и двух совершенно голых навов, которые то о чем-то спорили, то шумели, то всеми силами старались вызвать улыбку у своей партнерши. Странно она перестала ощущать себя уже давно, особенно ночью, но каждый раз дикость происходящего внезапно и веселила, и пугала. Кажется, в ней оставалось все меньше и меньше человеческого. Интересно, навские женщины такие же? Вопрос был задан про себя, но внезапно чья-то рука обхватила сзади, сильно прижала, и жаркий шепот обжег ухо: — Нет… — Ох… — Эмили попыталась отстраниться: не вышло. Руки держали крепко, почти как камень. — О, Комиссар! — немного смешался Ортега. Они всегда смущались при нем: вроде не по субординации такое поведение и внешний вид при приветствии главного боевого мага нави. Но никаких требований и приказов не следовало, поэтому приходилось оставлять все как есть. — Ортега, Бога, добрый вечер, — кивнул как ни в чем не бывало гаркам Сантьяга и снова обратился к Эмилии: — Вы опять не в белом… — Я не люблю белое. Он полнит, — она закатила глаза. — Я люблю. — Не надену, — внезапно накатило раздражение. — Вы как всегда… — Это вы как всегда! Вы все делаете «сами»! Похищаете, селите, выгуливаете, трахаете, раздеваете… Еще одевать меня сами хотите, да? — невинная шутка затронула весьма болезненную тему. А может, он сделал это специально: Ильгу до сих пор не простил. — Не стоит так реагировать на… — он отпустил брыкающуюся девушку. — Нет, стоит! — И зачем столько грубости… — Комиссар поморщился. — А что? Вам нужно изящество и интеллект? Вы что, со мной в шахматы играете? — Если так, то это была бы короткая и весьма неинтересная игра, — осадил ее Сантьяга. — Секс тоже не выходит долгим… Я и в этом тоже так себе игрок… Уж извините… Честность всегда работала странно: нав был немного обескуражен и, кажется, даже раздосадован. Он хотел было уже прочитать ей лекцию: желание сменилось раздражением. Но его опередил Ортега, мягко опустившись рядом с девушкой, обняв ее за плечи. — Характер у вас чисто навский… Это компенсирует все остальное. — А характер-то и не мой, да, Комиссар? — Эмилия уже закусила удила и скинула руку помощника. — Скорее всего, да, — холодно глядя ей в глаза, произнес тот, — При нашей первой встрече вы были… несколько иной. — Ну, извините… — Ваши извинения неискренни… Ортега, сядьте! — рявкнул Комиссар на поднявшегося было гарку так, что вздрогнул даже голем в коридоре. — Эмилия, в чем дело? Вы больше не контролируете эссенц и он регулирует ваше настроение? — Нет… — говорить под таким яростным давлением было сложно. Дышать тоже. — Вы с какой-то целью постоянно затеваете со мной ссору? — не прекращал давить Комиссар. — Нет…— еще тише был ответ. — Вы бросаетесь еще на кого-то? — Нет… — Эмилия внезапно поняла, что ее отпустило и что поведение и впрямь было странным. — Вам не кажется это странным? — уже вполне мирно осведомился он. — Да… Действительно, она изначально была рада, когда он приходил, но внезапно просыпалось неприятие, граничащее с невосприятием, и Эмили срывалась на скандал. И главное, пока Сантьяга не выстроил все в одну линию, это казалось нормальным. — Вот и хорошо, что вы это понимаете. Теперь остается найти причину… — очень мягко произнес нав, сделал знак гаркам исчезнуть и прикоснулся к ее руке. — Прекратите на меня бросаться… Прошу вас, я не люблю хамства. — Извините, Комиссар… — Сантьяга… — Что? — Мне кажется, странно обращаться ко мне столь официально в столь неофициальной обстановке… — Что?... А да… Странно. — Мне не нужны извинения, — он провел рукой по ее щеке. — Я, как видите, тоже на вас сержусь: а мне это не свойственно. То есть пока вы не сделали ничего, что может меня разозлить… И вряд ли сделаете. — А Ильга? — С Ильгой очень неприятно вышло: для него и для вас, — нав пожал плечами. — Я скорее был раздосадован… Не более. — Но злились, — напомнила она. — Злиллся. И это для меня весьма диковинно… — Может, случайность? — Эмилия аккуратно переместилась поближе к нему и положила руку на ногу, затянутую белой брючиной. — Не думаю… — Комиссар перенял игривый тон, перехватил ладонь, потянул и прижал к себе, его сухие губы горячо коснулись шеи. Постанывая от удовольствия, она не видела, что глаза нава смотрели внимательно и холодно, как будто вглубь себя, что-то оценивая, обдумывая, рассчитывая. * * * — Скинхи, вы изменились с нашей последней встречи… Орангутан скинул Комиссара с пыточного колеса и даже наполнил его энергией больше обычного, регенерация пошла быстрее, и не до минимума, а принеся небольшой избыток. Нав мог теперь даже связно и вполне осмысленно говорить. — Вы тоже… Хотя нет… Все так же вежливы… Кстати, почему? — Извините? — К чему быть таким? Вы же нав. Навы сдержанны и закрыты, но желчны и язвительны. Зачем вы строите из себя чела? — Я никого не строю… — покачал он головой. — Тогда зачем? — Вам интересно? — Слегка… — Я не могу иначе… Смысла в грубости не вижу; можно убить врага, но зачем ему хамить? — Действительно… Еще можно пытать… — Схинки понял, что ему не заговаривают зубы. — Сами не знаете? — Таким уродился… — усмехнулся Сантьяга: боль впервые унялась до терпимой. Он и забыл, как это. — Таким создали. — Ну, или так… — Почему он вам дает столько воли? — внезапно спросил Скхинки. — Что? — не понял Комиссар. — Почему он вам так доверяет? Почему не наказывает? Почему не убивает? Почему все прощает? Почему? — Ах, вот в чем дело… Схинки, это очень просто: он меня ценит. Я — та часть его, которая ему мешала, но не та, которой он стыдился или не любил… А ваш хозяин… Вы сосуд его... — пленник осекся: быть слишком откровенным с орангутаном было чревато: ярость животного он на себе уже ощущал во всех видах; не хотелось так быстро расстаться с внезапно свалившейся, хоть и минимальной, но силой — …дерьма, — мрачно закончил тот за него. — Ну, вам лучше знать… — дипломатично подвел итог нав. — Вы связаны? — Да. — Что будет, если вас убить — я в курсе. А если его? — Князя? Право слово, не знаю… Я в этом вообще не разбираюсь. Вам это будет странно, но я никогда не умирал. — Никогда? — опешил орангутан. — Никогда. Извините… — Но как вы меняетесь? — Я развиваюсь… А вы меняетесь? — полюбопытствовал Комиссар. — Я… да, — обезьяна тяжело уселась в кресло. — Я устал. — Вы много умирали? — тихо спросил Сантьяга, замечая, как изменился его гипотетический побратим с их последней встречи. — Достаточно, — мрачно сплюнул Скхинки. — Господин так исправляет мои… ошибки. Или свои. — Жестоко. — Не заплачь смотри, — огрызнулся орангутан. — Господин жесток и справедлив. Рядом с ним только те… — Я это слышал уже много раз, увольте, Схинки… — попросил нав, поморщившись. — Но ваш господин не бережет… кадры, как вы говорите. Так нельзя. — Почему? — Потому что это путь одиночки, великого война и безумца. Но не правителя. И вы сами это понимаете. Ярга отдал вам то хорошее, что считает слабостью, но то, что делало его когда Великим Князем. Теперь он просто безумец. Бессмысленно жестокий безумец. — Оценили? — насмешливо оглядел измученного, голого нава орангутан. — Вполне. — Тяжко? — Приятного мало. Но бывало и хуже. — У вас? — У меня. — И кто же смог великого и ужасного комиссара… — рассмеявшийся было Схинки осекся: понял, кто. — Меня никогда не убивали, — ровно произнес Сантьяга. — Но меня часто наказывали. — За что? — За своенравность, наглость, самоуверенность. — Сильно? — По-разному… — Помогло? — Не очень. Но право носить то, что хочу, я можно сказать, выстрадал… — улыбнулся своим мыслям нав. — Ну-ну… Пора на вешалку, модный костюм… Скоро придет Господин. Он любит, когда все идеально. Сантьяга еще не понимал, что именно, но что-то этот разговор поменял в аватаре Ярги. Только вот что…