Никуда не деться

Нет, мне не уйти, Никуда не деться, Я чувствую боль, Чувствую боль в области сердца. (с) Асталависта.

Нога подламывается неожиданно и подло - предательство тела, быстро и стыдно прикрытое багряной пеленой боли. Колени ударяются друг о друга, мысок конька чиркает по льду, из-под лезвия сыпется серебряное крошево - холодный бенгальский огонь. Валера сжимает зубы, свет перед глазами гаснет, будто разбили лампочку. Темно. Гулко. Пульсирующая боль течёт по бедру вверх, растворяясь где-то под свитером, утихая; гасится с тихим шипением (сквозь плотно сжатые). Валера проводит рукой в перчатке по лбу, собирая густой, плотный, холодный, какой-то желатиновый пот. Хватит. ... С тихим шипением сквозь плотно сжатые. Хватит. ... Как гаснет после краткого триумфа бенгальский огонь. Хватит. ... Как закрываются чужие глаза под тяжелыми веками, пряча разочарование, надежду, опыт переживать взлёты и падения - раздирая щеку об исчерканный лёд - таких, как ты, многих таких, как ты, поколений таких, как ты. Хватит на сегодня, действительно хватит, оранжево-алые цифры над трибунами складываются в мистическое, детское «22:22», и хочется, закрыв глаза, загадать желание (Гусь до сих пор так делает). Валера опирается руками на край борта, наклоняет голову - капля пота, солонее вод Мёртвого моря, падает на лёд, - он поддаётся, глупит. Можно мне?.. «Как Родину защищай!» Можно мне?.. Сила, ударившаяся о силу, как броня о броню, железо о железо, с гулким и высоким звоном, от которого закладывает уши и на языке появляется медный привкус. Можно мне?.. Руки, которые всё ещё могут крепко сжимать клюшку, борта, край стола, руки, руки, которые могут. Нельзя так, действительно нельзя, слепящие цифры над трибунами мерцают своими «22:23», возможность упущена, волшебник не придёт и не решит проблем, со своей болью, травмой, ногой, головой - головой в особенности, да? - нужно что-то делать самому, без чужой помощи, без той помощи. От того нужна не помощь. Валера зачесывает назад повлажневшие волосы. Нужно отчитаться.

***

*** Полумрак отдаёт ночной синевой, его мирный покой нарушается единственным источником света - широкой рыжей полосой из приоткрытой двери. Шагнуть даже не в эту полосу, к ней - кажется невозможным физически. Взяться за ручку двери, потянуть на себя, встретить свет лицом к лицу и не ослепнуть. С каждым днём сложнее говорить, сложнее смотреть, сложнее сжимать зубы, держа лицо («Ты чего такой суровый» - «Гусь. Отстань?»). Он слепнет, глохнет, теряет навыки. Определённо тупеет. Ещё чувствуя, как бьётся под коленом пульсирующая боль, Валера медленно делает ровно три шага к двери, так, чтобы её массив остался последней преградой. Хочется резко наклонить голову и долбануться ею об эту дверь пару-тройку раз - выбить, вытрясти, чтобы помогло. ... Но нужна не помощь. Валера до абсурдного наоборот клонится вперёд осторожно - он вдруг до свежего пота пугается, что может разбудить - Тарасова, который уже у себя, когда они приходят на тренировку, и ещё у себя, когда уходят, Тарасова, живущего и работающего, как на убой, как будто война не кончилась и никогда не кончится, как будто из месива глины и горелой травы, из месива кровавого снега и комьев чёрной промёрзшей земли она просто перешла на лёд. Тарасова, для которого жизнь тоже - борьба. Теоретически это выглядит нелепо. Но Валера всё же заглядывает - стараясь не делать ни одного лишнего движения, так тихо, как заглядывают в кровати детей, как невесомо прикасаются губами к вискам любимых. А впрочем. Тарасов не спит, разумеется. Потому что железные люди не спят, да, Валера? Апельсиновый густой свет течёт из-под абажура настольной лампы, в чужих пальцах цепко сжат карандаш - переломится. Ворох страниц. Рука, подпирающая лоб, нервным движением вдоль морщин - думается не думается, решается не решается, расставляется не расставляется, о вас да о вас, Валера, о вас да о вас. Обо мне? Тарасов вдруг откладывает карандаш - не откидывает, кладёт аккуратно и ровно, стальная дисциплина солдата, поднимает руку, устало, непереносимо человечески трёт переносицу. Обо мне? Сердце заходится от долгой задержки дыхания. Валера осторожно опирается одной рукой на холодную шершавую стену (а хочется - лбом в неё, и лбом, и лбом). Обо мне? Тарасов вздыхает, угол узких губ дёргается вверх - знакомая, насмешливая недоулыбка, снимает очки, смотрит на часы. Там нет волшебства. Вы пропустили. Чужой профиль в почти свечном, тёплом свете кажется мягче обычного, расслабленнее, растеряннее, и хочется закрыть дверной проём собой прямо сейчас, чтобы никто не посмел пройти мимо, войти внутрь, увидеть, застать врасплох, и Валера почти подаётся вперёд с щенячьей готовностью защищать. От кого? Ты бы, хоккеист Валера Харламов, от себя. «Не устали, АнатольВладимич? Я домой пошёл, АнатольВладимич!». «Завтра как всегда, да, АнатольВладимич?». «Вы тоже допоздна? Я попрощаться зашёл!» Желание побиться о стену в болотно-зелёных подтёках нарастает внутри головы, как приливная волна. Как ярость. Как бессилие. Как противозаконная нежность, от которой тошно и хорошо. — Что, железные люди не спят, да, Валера? Он спотыкается на ровном месте, почти вваливаясь в слепящую полосу света. Бьёт по глазам, он щурится, прикрывая глаза козырьком ладони. — Вы тоже засиделись, да? Да я так, накатывал... Почти беззвучный смешок. Да, помощь не нужна. Нужна не помощь. Валера шагает через порог вслед за приглашающим жестом: заходи, хоккеист Харламов, чаю выпьем на дорож-ж-жку. ... Хватит? Не хватит никогда.

декабрь 2017-го.