Когда вы смотрите на меня...

Захолустное кафе в маленьком южнорусском городе, где даже зимой стеной стоят ливни, хорошо слышные сквозь хлипкие стены. В кафе подают крошащуюся выпечку и дрянной кофе, однако оно обладает одним неоспоримым достоинством — здесь всегда тихо. Это важно человеку в громоздких тёмных очках, сгорбившемуся в углу за дальним столиком. Правда, вечером сюда возможно нагрянут студенты, но его уже здесь не будет. Сонная бариста у кассы медленно листает какие-то документы, больше не обращая на мужчину внимания. На столе чашка остывшего кофе, который не согласится пить никто здравомыслящий — плата за то, чтобы ещё немного послушать тишину и дождь, склонив голову набок. Вечером он, пройдя по узким извилистым коридорам местной филармонии и обменявшись сухими приветствиями с коллегами по работе, развернет знакомые ноты. Коснется клавиш. И не важно, сколько человек будет в зале, он их все равно не увидит. Следующее утро пахнет дорожной пылью и холодным, пронизывающим ветром. Только отгремела гроза, быть может, ещё темно. Но кафе точно должно быть открытым. Знакомо клацает дверь, бариста шуршит за кассой, ненадолго прерываясь, чтобы повернуть к нему голову и подойти позже со ставшей привычной чашкой. Человек так же привычно проходит к своему темному углу, кладет ладонь на спинку стула. Но рука его натыкается на что-то мягкое и мокрое. На его месте кто-то есть. Слышится всхлип-шмыганье. Мужчина не видит, как из-под натянутого капюшона на него огромными от неожиданного испуга глазами таращится студентка.  — Из-звините, — не выдерживает она, и начинает судорожно выбираться, хватая со стола не высохший шарф и забывая пустой стакан. Шарф пахнет дождём и хвоей. Голос у неё хриплый.  — За что? — мужчина, вовсе не желая её тревожить, садится на соседнее место. Вместо ответа, девушка, словно обессилев, плюхается обратно на стул, уставившись в какую-то точку за окном и не глядя на собеседника.  — Вы простужены? Пауза выдаёт внутреннюю борьбу. Вероятно, между гордостью и гордостью, ибо о том, что она плакала, догадается даже слепой.  — Да. Мужчина достаёт из кармана мятую пачку леденцов от кашля и протягивает ей. Леденцы эти обладают волшебным эффектом возвращать голос взволнованным исполнителям, поэтому он теперь везде носит их, почти как талисман. Девушка на автомате берет и проглатывает горькую конфету.  — С-спасибо. Немного придя в себя, студентка спохватывается и настороженно рассматривает его краем глаза. Официантка-бариста наконец решает снизойти до посетителей. Ставит на стол дежурную чашку плохого кофе и молниеносно уводит куда-то все ещё шмыгающую студентку, по дороге нашептывая сбивчиво и успокаивающе. Судя по звякнувшей двери, на выход. Мужчина слышит обрывки разговора:  — …поживешь пока. Не боись, все не так плохо. Вон, у нас как раз Лия отказалась опять. Приходи, а? Ну все, как раз подработка будет. Давай, держись. — И новое клацанье. Утро больше не такое тихое. Вечером пятницы студентка прокрадывается к дверям кафе. Зажмуривается от царящего внутри гула и вздыхает. Она пообещала помочь. Ленка, бывшая однокурсница, заводила и «бизнесвумэн», держащая на плаву маленькое кафе, помогла с жильем, когда из-за ссоры с родителями её турнули из дома. Восстановиться на заочке удалось, но обратно теперь ход заказан. Надо искать работу. И отрабатывать ленкину милость. Ещё раз берётся за ручку двери и ныряет в полумрак. За немногочисленными столиками гнездятся студенты, что-то весело обсуждая и размахивая руками. Витает запах противного кофе, кто-то притащил коньяк в термосе. За дальним столиком к немалому удивлению обнаруживается мужчина с солнечными очками на пол-лица. Девушка оказывается нос к носу с Ленкой, юркнув за стойку.  — О, здрасьте! Чего так долго? Ну как, готова? — начинает тараторить та.  — Привет, прости. Ты уверена? Я ж не серьёзно, только для себя, это Лия спец…  — Я тебя умоляю, да никто и не заметит. Просто без фона как-то совсем тухло.  — Ладно… Гитара здесь? Когда худенькая бледная студентка оказывается на высоком стуле перед стойкой, обнимая рукой гриф, посетители, за исключением незнакомца в углу, постепенно разворачиваются к ней. Девушка обводит глазами зал, и душа её уходит в пятки, пальцы деревенеют. Во что она ввязалась? И все это зная, что не имеет никакого опыта выступлений… Неловко прокашлявшись, девушка опускает взгляд, надеясь, что это как-то поможет, и трогает струны. Когда вы рядом со мной, мой друг, Мне не страшен мир, что жесток и груб, Когда вы рядом со мной, милорд, Тихо счастье во мне поет. Когда вы смотрите на меня, Мир уже иной, я уже не я, Я знаю, нам не по пути, Но как тяжело уйти… Спина человека вздрагивает. Разумеется, ему сложно не узнать эту мелодию известной средневековой баллады. Ни разу ещё не звучавшей так… Студенты окончательно затихают, девушка поёт тихо, и услышать её непросто. Каждый из них думает, что эта песня про здесь и сейчас, про них. И мужчина в очках, столько раз чувствовавший подобное настроение зрителей во время концертов, несмотря на это, теперь думает так же — песня о нем. Не скроет дорогой убор Простолюдинки вольной взор, Красноречивей чем все слова Зелёные рукава… Ничего особенного в ее игре нет, и даже в голосе — нетвердый и слабый, ему приходилось слышать намного лучше. Она даже не поёт, а будто говорит под музыку. И такая жизнь в её словах, будто она и есть та влюбленная, простолюдинка в зелёных рукавах… Он никогда не узнает, какого цвета её рукава. Закончив финальные аккорды, исполнительница поднимает голову и снова затравлено озирается. Среди студентов звучат негромкие хлопки, большинство улыбается. Человек в углу так и не повернулся, словно высматривает что-то важное за окном. Девушка теряется вконец, когда раздаётся подбадривающее «Давай ещё!». Почти уткнувшись в свои пальцы на грифе, студентка лихорадочно перебирает ими, пытаясь выбрать песню. «Обязательно опять споткнусь, надо выбирать то, что железно знаю.» И набрав побольше воздуха, девушка начинает свою любимую, заигранную до дыр и совершенно неуместную. Воину ночи никто не скажет бранного слова. А если не можешь петь, молчи ему вслед… Студентам становится неинтересно, кто-то разворачивается и продолжает разговор. Девушка бы обязательно задалась вопросом, как это делала до неё Лия, но сейчас она слишком поглощена. Слова и ноты и впрямь идут сами собой, грея сердце и душу. Сейчас она больше озабочена выражением этого тепла эмоциями и песней. Подумай имя, зажги в ночи огонь на ладонях. Пляши в закатную тризну, оплачь дождём Того, кто светлым клинком Крылатые страхи во мрак прогонит, А после уйдёт, чтобы снова забыли о нем. Воину ночи в сером тумане звезды не светят, И нечего помнить, годы летя вперёд. Песня там, за спиной, или просто северный ветер Шумно взмахнул крылом, и кончился год. И если в сердце тёмно, зачем дорога кольцом свернулась? Жжёт слепые глаза свеча на окне. Он бежал наугад, а память вновь его обманула, И ехала с ним беда на одном коне. Воину ночи никто никогда не выйдет навстречу, Хотя он умел исцелять холодом рук. И тихо в закате стоял его конь, обогнавший вечер, И страхи ночные пришли и встали вокруг. И падали тени ниц перед лицом незрячим, И бусины слов или слез низали на нить. А он от века горел, и похоже не знал, что огонь горячий… И чёрным углем остыл, и остался жить. Никто, кажется, не дослушал до конца. Девушка бросила умоляющий взгляд Ленке, и та благосклонно кивнула, отпуская — все равно толку от неё никакого. С готовностью упрятав гитару, студентка направилась к дальнему столику — незнакомый мужчина сидел, обхватив голову, может ему плохо? Пришлось проскальзывать между повстававшей молодежи: кто-то нашёл и включил колонку, студенты пошли танцевать. Делом это оказалось нелёгким, она не любила прикосновений, и шла, уворачиваясь от чужих тел. Вероятно, услышав её — хотя как можно что-то услышать в поднявшейся суете, ещё вопрос — мужчина опустил руки и выпрямился, но не успела девушка открыть рот, как кто-то нечаянно толкнул её. Все произошло слишком быстро. Споткнувшись, студентка бы непременно упала, не схвати человек ее за руку. Узкое запястье с сеткой тонких шрамов — скорее всего, кот — обхвачено длинными холодными пальцами широкой мужской ладони. Невольно сильно вздрогнув от резкого касания, девушка подняла взгляд на незнакомца. От слишком быстрого движения слетели очки, и она впервые сумела его разглядеть: раньше времени серые от седины волосы, бывшие когда-то темными, худое осунувшееся лицо с темными провалами глазниц, и безжизненно-голубые зрачки, смотрящие сквозь нее и не видящие.  — П-простите… Судорожно подобрав и сунув мужчине чудом не разбившиеся очки, девушка со скоростью ветра вылетела из кафе, продолжая нестись бегом и кляня себя на чем свет стоит. Слепой, опустившись на свое место, уронил голову на руки и закрыл глаза. Утром здесь снова тихо и безлюдно, будто и не было вчерашнего вечера. За стойкой тихо перелистывают какую-то книгу или учебник. Куда-то исчез противный запах кофе. Мужчина присаживается на свое отдаленное место, давно ставшее привычным, и терпеливо ждет. К моменту, когда от стойки слышится скрип старых половиц под лёгкими шагами, он уже снова погружен в себя, вчерашний шум, песни, незатейливую музыку…  — В-вам помочь? Это не бариста. Мужчина подпирает лоб сухой ладонью.  — Кофе, пожалуйста. Неужели она теперь здесь работает? По затянувшемуся молчанию кажется, что она ушла.  — Чт-то вы делаете?  — Жалею, что пришел сюда вечером, — отвечает он. И правда, лучше было отправиться на работу, очередной концерт, не пропускать репетиции… — А вы? Не заикаться стоит усилий.  — Да. Мужчина поворачивает к ней голову, то ли с вызовом, то ли с удивлением. А вот теперь она действительно ушла. Через время на стол становится чашка кофе. Нет, это невозможно! Даже не притронувшись к ещё дымящей чашке и бросив на стол какие-то деньги, он вскакивает, почти выбегая из кафе. Быстрым шагом, рискуя споткнуться, мужчина с низко опущенной головой пересекает улицу, доходит до края квартала…  — Подождите! Он резко оборачивается, и запыхавшаяся от бега девушка замирает. Глубоко вдыхает и вкладывает в его руку знакомую вещь — сложенную трость, ощутимо вздрагивая при касании, как от удара током.  — Вы забыли… И она снова уносится бегом от него, совсем как вчера. Очередным утром он опять в кафе. Она за стойкой, не подходит теперь. Боится. Принимается читать свою книгу, но он давно не слышит шелеста страниц. К девушке подходит бариста и что-то недовольно шепчет на ухо, после чего она начинает звенеть посудой за стойкой, неуклюже и непривычно. Долго чем-то шуршит. В этот день на его стол становится блюдце с чашкой кофе, прижимающей бумажный листок, истыканный до дыр карандашом. Брайль. «Доброе утро» Одним днем её нет, за стойкой дежурит бариста. Мужчина сидит в кафе почти три часа, только чтобы… нет, не увидеть. И она приходит. Сегодня она улыбается, обменявшись парой фраз с бариста, и когда та уходит, занимает её место. Книга даже не достается. В кафе нет посетителей кроме него. И… она все-таки подходит и останавливается рядом. Он кивает:  — Может, присядете? Недолго постояв, теребя край одежды, садится напротив.  — Кошмарный кофе?  — Да. Знает ведь, но все равно спрашивает. Он не видит, как она рассеянно улыбается и начинает слишком внимательно разглядывать что-то за окном.  — Хотите, я чай сделаю? Он, конечно, тоже не высшего сорта, но получше…  — Да. В этот раз к «Доброму утру» добавляется какой-то рисунок, глубоко продавленный стержнем ручки, но он все равно не может его разобрать. Чай и правда пахнет вкусно. В ответ ей достается послание тем же дырчатым брайлем: «Что вы хотите этим сказать? Желаете мне доброго утра?..*» Снова дождит ливень. Мужчине нравится дождь, хотя шум воды скрывает все звуки и затрудняет передвижение. Потоки холодных, мокрых струн обрушиваются с неба, звенят на ветру и поют, каждый свою песню. Через пару минут после того, как она уходит, с улицы доносится: Плюх-бульк, плюх, плюх-бульк, Плюх-бульк, бульк, плюх-плюх… Он и раньше слышал, как в хорошем настроении она прыгает и прискакивает, но ни разу не видел, как танцует. И мужчина призывает на помощь все свое воображение и зрячую память, чтобы представить, как она двигается, разбрызгивая ногами лужи, под известную ей одной мелодию, с насквозь мокрыми развевающимися волосами, облитая водными струнами. Плюх-бульк, плюх, бульк-бульк, Бульк-плюх, бульк, бульк-плюх… В следующий раз девушка приносит уже чай, а не очередной жуткий напиток, который и кофе-то назвать сложно. Обжигаясь о чашку, мужчина обнаруживает, что его привычная рутина, которой он оброс, как защитной броней, медленно, но верно рушится. И понимает, что рад этому.  — Простите, как вас зовут? — ему нестерпима мысль, что сейчас она опять уйдёт.  — Анастасия. А вас? — не остаётся в долгу девушка. Сокращение «Настя» ей не по душе, «Ася» и того меньше. Чуть лучше с мужественным «Стас», в исполнении Ленки звучащее как «Стася».  — Даниил. Могу я вас спросить? Студентка присаживается рядом и кивает, но спохватившись, отвечает:  — Конечно.  — Когда вы смотрите на меня, что вы видите? Девушка бледнеет. Именно так, не «кого», а «что». Ей становится страшно от того, какие ужасы и боль таятся в нем. Наверняка ни их, ни его никто не слышал.  — Моё зрение для этого слишком плохо, — она честно смотрит через громоздкие чёрные очки. — Самое главное видят не глазами. Мужчина не то усмехается, не то хмурится.  — Экзюпери?  — Ага. А можно я попрошу вас? — Он коротко кивает. — Хотела пройти всю улицу с завязанными глазами, но боюсь попасть под машину. Вы можете мне помочь? Мужчина мрачнеет, пытаясь отыскать в её словах насмешку.  — Зачем вам?  — Только не смейтесь, пожалуйста. Я хотела узнать лучше это место, услышать и ощутить то, мимо чего прохожу каждый день не замечая. Понимаю, знакомые крутят у виска и отказываются…  — Хорошо. Когда идём?  — В воскресенье, — просияла девушка, вскакивая, — спасибо! Едва слышно звучит в ответ, бросая её в дрожь:  — Пожалуйста. Настенька… Пятничный вечер опять гудит шутками студентов и мелодией из чьей-то колонки. Может, будь здесь пианино, он бы смог показать ей — то, что чувствует, через что довелось пройти? Музыку, что вытягивала его из непроглядной темноты. Но… будет ли она слушать? Кто-то выключает свет и делает погромче медленный танец: «А теперь всем танцевать!» Хихикающий народ постепенно разбивается на парочки, остальных стаскивает вместе Ленка — «Всем, я сказала!». В конце концов остаётся только худощавая студентка и мужчина в тёмных очках, забившиеся в противоположные дальние углы. Однако и их не минует тяжёлая участь в лице Ленки. Цапнув за руку студентку и протащив сквозь толпу танцующих, бариста вручает ее стоящему столбом мужчине и хлопает обоих по плечам, заставляя встать ближе друг к другу. Студентка волнуется, ведь Ленка, зная ее, обрекла на весьма незавидную судьбу мяться в тусящей куче вздрагивая от чужих прикосновений. И мужчина прекрасно это понимает. Она неловко и невесомо кладет руку на чужие высокие плечи, вторую — в чужие пальцы, его ладонь так же невесомо оказывается на ее талии. Девушка не вздрагивает — почти, но она старается. Переступающие под медляк парочки напоминают ей обнявшихся медведей. Когда-то, когда мир ещё не накрыла тьма, он учился танцевать, и это было совсем по-другому. Он мог бы плавно кружить ее по залу, рассекая толпу… Но не будет. В кафе слишком тесно. И умеет ли она так танцевать? Позволила бы так вести себя? Девушка подчиняется каждому его движению, даже случайному. Он не может понять, куда она смотрит, поэтому отворачивается сам, незаметно улыбаясь другой стороной лица и надеясь, что бариста этого не увидит и не расскажет ей. Её волосы пахнут лесом и дождём, новогодней елкой, кедровым деревом и сосновыми иглами. Когда музыка заканчивается, девушка смущенно убирает руки и отстраняется. Мужчина отвешивает глубокий поклон, и девушка здорово растерявшись, исполняет что-то вроде реверанса, только потом догадываясь, что он этого не видит. Ленка вдруг решила посчитать своим долгом убедиться, что личная жизнь однокашницы представляет из себя «долго и счастливо».  — Эй, я конечно все понимаю, но этого я понять не могу. Ты вон, до сих пор заикаешься с того выступления, и вообще, он же старый.  — Неп-правда. Присмотрись, ему не больше тридцати, так кажется только из-за седины.  — Страшный!  — Да ну тебя, — она улыбается, — я во время сессий не лучше выгляжу. Ты, кстати, чем думала, сталкивая меня с ним на медленный танец? Ленка, не найдя аргументов, закатывает глаза.  — Смотри, уволю. И вообще, кто-то опоздает «на-на-на-учебу». Девушка фыркает и выходит из кафе, на ходу просовывая руки в рукава куртки. Воскресное утро светло и прохладно, в свежем ветре уже чувствуется пока невидимое дыхание весны. Студентка издали замечает человека с тростью у дверей кафе. Пугается, что опоздала, потом смущается от мысли: этот человек красив. Трясет головой и спешит на встречу. Он слышит, как она ненадолго останавливается на другой стороне квартала и затем ускоряет свой лёгкий шаг.  — Доброе утро, — девушка неловко улыбается, а он сразу вспоминает дырявые записки.  — Доброе. Вы готовы? Она быстро снимает шарф и повязывает на глаза. В воздухе разливается запах дождя и хвои, мужчина пытается не дышать. Справившись с задачей, девушка нашаривает в наступившей тьме его рукав.  — Да.  — Можно? — он осторожно берет её под руку — так намного удобнее идти, и девушка, ощутив под пальцами колючую ткань его пальто, уже не вздрагивает. Цепляется за него как последний оплот справедливости?  — К-конечно. Свободной рукой мужчина перехватывает трость, выставляя её вперёд над дорогой и осязая путь: так-так, так-так, стучит кончик по тротуарной плитке. Он не всегда берет трость с собой, но сегодня на нем лежит ответственность за двоих.  — Осторожно, поребрик. На давно знакомой улице все идет своим чередом: шум колёс, ветра, звуки шагов и обрывки разговоров чужих голосов. Немного слышно как поют птицы. Слева тянет ванилью и свежим хлебом — девушка вспоминает, что там стоит булочная. Из детского сада доносится весёлый гам, едва перекрываемый призывом воспитательницы. В далёкой школе трещит звонок. Удивительно, как много всего скрывалось от неё, но стоило только остановиться и закрыть глаза… Так-так, — стучит по дороге трость, предупреждая о возможных препятствиях впереди. Слегка покачивается под ногами невидимый асфальт. У обоих. Холодная весна дышит в лицо, кажущийся хаос звуков постепенно превращается в прекраснейшую из картин, для которой не нужны глаза, чтобы увидеть. Мужчина слышит, как у неё перехватывает дыхание. Из окна музыкальной школы доносится игра на фортепиано: девушка, как зачарованная, вертит головой, не помня, что ничего не увидит даже сняв повязку, ведь музыку можно только слышать.  — Как красиво…  — Первая октава расстроена, — недовольно шепчет про себя мужчина. Девушка резко поворачивается к нему и даже останавливается, пока не в силах удерживать внимание и на окружении, и на чем-то еще:  — Вы пианист?  — Да, — он осторожно тянет её за руку дальше: стоит остановиться, и на них начнут натыкаться люди. Вопрос-просьба набатом стучит в висках, однако кажется ей неуместным и нескромным, и потому повисает несказанным. А он чувствует как неосознанно и судорожно сжимаются пальцы на его рукаве. Однажды улица кончается, впереди парк: воздух там немного свежее, а песни птиц и ветра чуть громче. Где-то шумит едва текущая речка.  — Осторожно, впереди лестница, двадцать шесть ступенек.  — Вы их считали? Мужчина не отвечает, но через минуту выдаёт:  — Давайте на «ты».  — Давай…те. Т-то есть…  — Все в порядке.  — Из-звинини-те.  — За что? Девушка долго мнется с ответом, но отвлекается: место ей знакомо. Окружающий шелест, чувства и мысленная карта складываются перед ней в памятный пейзаж — где стоит какое дерево, как близко вода. Не нужно чувствовать тепло лучей на коже, чтобы знать, как ярко все залито солнцем. Правда, вряд ли она знает, сколько ступеней до реки… Улица давно кончилась, но прерывать касание никому не хочется.  — Мы пришли, — мужчина опускает руку, а девушка смахивает с головы повязку, подходя к блистающей серебряной ряби. Мгновенно он теряет её, перестав чувствовать рядом и не слыша шагов в мягкой траве.  — Когда вы рядом со мной, мой друг, мне не страшен мир что жесток и груб… — возвращая шарф на место, девушка начинает свою нескладную песню, тихо и про себя, не подозревая, что даёт ему ориентир. — Когда вы рядом со мной, милорд, тихо счастье во мне поёт… Замолкая, она поворачивается, замечая, что мужчина подошел к воде рядом.  — Спас-сибо.  — Вам спасибо. Молчание растворяется в номинальной тишине так долго, что наступает тишина настоящая: гул листвы утихает, а небо скрывает облаками. Наконец звучит и осмелевший голос:  — Танец?  — Здесь? — она улыбается, но как-то неловко, — но ведь нет музыки.  — Есть. Он подает ей руку, и девушка протягивает свою раньше, чем успевает подумать. С небес обрушивается ливень. Руки замыкаются в знакомое объятие. Как можно вздрагивать от таких мелочей, и не обращать внимания, когда ледяная вода течёт за шиворот? Обувь вязнет в грязи, по волосам уже бегут струи, но двое не двигаются с места. Мужчина все пытается понять, что она делает и куда смотрит, когда девушка осторожно сняла очки. Пришла его очередь заикаться.  — К-кому-то может быть неприятно…  — Мне приятно, — отвечала девушка, рассматривая его мутно-голубые глаза, похожие на затянутое тучами пасмурное небо. И впервые видит, как он улыбается. Девушка вкладывает очки в его руки, и, придерживая своими, вкалывает дужки себе в волосы.  — Можно?.. Он почти видит капли дождя на тёмном стекле.  — Венчаю принцессу на царство, — с серьезностью отвечает мужчина. Её улыбка меркнет.  — Я мало похожа на принцессу.  — Я вижу другое. Почти бегом пробравшись по мостовой до старого здания, оба, насквозь мокрые, поднимаются по лестнице. «Осторожно, ступеньки…», «Пригнись, здесь порог» — звучит уже так привычно и… радостно? Неприметная серая дверь открывается быстро, она так не умеет: будет долго звенеть ключами и искать замок, а то ещё и уронит, особенно если кто-то над душой стоит. Входя в чужое жильё, девушка невольно встаёт в дверях и осматривается. Гладкий пол, шкафы с раздвижными дверцами, везде порядок — вещи разложены по своим местам, размеру и назначению. Немного пугающе, в ее вещах всегда бардак… В глубине самой большой комнаты виден рояль, за который садится мужчина, и девушка торопится не упустить ни звука. Он трогает инструмент, и мир гаснет. Незнакомая музыка, чей ритм вплетается в ее колотящееся сердце, песнь дождя за окном и сбившееся дыхание, тихая и печальная настолько, что защемило в груди. Красота, простая и светлая, ускользающая с каждым звуком и перерождающаяся вновь. Девушка закрывает глаза, и гладкий паркет уходит из-под ног. Чтобы не упасть, приходится искать край рояля. Когда мелодия заканчивается, мутные глаза пианиста обращены к ней. Пока она ищет слова, музыка начинается снова, но уже другая, решительная, строгая и грустная. Девушка долго вслушивалась в ритм, пока не узнала в нем «Воина Ночи», и дыхание перехватило снова. Мелодия совсем не изменилась, но стала глубже и сложнее. Остановившись, музыкант снова повернул к ней голову.  — Эт… это ты написал?  — Да. Хочешь попробовать сыграть?  — Конечно… Но я даже нот не знаю…  — Все не так сложно. Легко и понятно объяснив строй клавиш, пианист сыграл ноты мелодии правой рукой. Повторить оказалось не легко, но и не так уж сложно: пальцы не слушались и промахивались, но давно любимая песня прочно держалась в голове. После первого куплета мужчина громыхнул аккордом левой рукой в такт. Девушке казалось, под её пальцами творится волшебство, а музыкант за её плечом — маг, не иначе. «Так кажется всем, кто касается инструмента». Ей хотелось взглянуть на его лицо, но тогда пришлось бы остановиться и разрушить чудеса. Ей хотелось смеяться как маленькой девочке, улыбка не сходила с губ уже давно, не помнилось даже, что песня грустная. Мужчина, склонившись за ее спиной, чуть повернул к ней голову, нечаянно проведя носом по щеке, но девушка шарахнулась так, словно её ударили. Чудом не опрокинутый стул стукнул о паркет, а студентка оказалась в другом конце комнаты.  — Прости, это произошло нечаянно…  — Мне нужно идти. Из-звините… Голос предательски дрогнул. Её лёгкий шаг мгновенно прошелестел по квартире и зачастил по лестнице за захлопнувшейся дверью. Споткнувшись о табурет, пианист упал на колени. Потом мучительно обхватил голову, опустив локти на клавиши, отозвавшиеся стоном. Она не появлялась в кафе больше недели. Он решил больше не ходить туда. Тишина уже не дарила покоя. Холод внутри, потеплевший на время, отверзся с новой силой. Он едва находил силы садиться за инструмент на работе, а дома не подходил к нему вообще. Он едва её знает, не должно быть, почему же так больно? Пару дней спустя студентка вдруг появилась на его пороге. Входная дверь была не заперта, былой порядок уцелел лишь частично.  — Зачем ты здесь? — знакомый силуэт в проеме появился так внезапно, что она вздрогнула.  — Ты в порядке? — побледнев, спросила тихо.  — А тебе есть дело?! Зачем пришла? Девушка остановилась, ухватившись об косяк двери.  — Узнать это.  — Чтобы снова убежать? Или посмеяться?  — Нет.  — Ответь только, что это было: жалость или отвращение? Мужчина замирает, хоть и не может видеть, как в её глазах блеснули слёзы. Наконец девушка глубоко вдыхает, и сделав несколько стремительных шагов, крепко обнимает его.  — Всё… Всё совсем не так… Прости меня. — Объятия больше походили на попытку «познакомиться» лбом с деревянной балкой, но студентка не обратила на это внимания. На время повисшие в воздухе руки мужчины опустились ей на плечи, неожиданно обнаружив под сбившимся воротником кофты старые шрамы — более заметные и глубокие, чем на предплечьях. — Я… вовсе не хотела убегать, причина не в тебе. А потом сессия, пришлось даже с работы отпроситься, прости… — и она вновь отстранилась, испуганно и настороженно, глядя в лицо и ожидая, что снова прогонят. Недалеко, ибо широкие жесткие ладони с плеч никуда не делись. Невидящие глаза блуждали поверх ее лица и не находили.  — Ты меня прости, — он пытается уместить в эти слова всю искренность, которой располагает.  — З-за что? Её голос недоумевает, и мужчине хочется улыбнуться. Хочется обнять так же крепко, как только что это сделала она, но во что обойдутся ей эти объятия… Во что обходилось ей все это время?  — М-м-можем сходить выпить кофе… чай. Или в парк. Теб-бе н-надо помочь с уборкой? И она все еще здесь. Воистину, чтобы видеть это солнце, не нужны глаза. Время летело как дым, незамеченное никем. Разве что в кафе прибавилось посетителей — очередные первокурсники уже были наслышаны о дешёвом кофе и шумных вечерах. Девушка по-прежнему работала там, но вечерами спешила закончить работу и уйти. Несколько раз ей повезло побывать на концертах филармонии, которые оставляли в душе тепло не только необыкновенной музыкой. Пианисту, в конце каждого выступления обводящему взглядом зал, но смотрящему словно сквозь него, это тоже было знакомо. Всякий раз, когда на крышах пел дождь, она являлась опять. Просто так, чтоб пойти гулять, вымокнув до нитки и высохнув под выглянувшим солнцем, рассказать сказочную легенду или историю с работы, или просто послушать, как он играет. Мужчина все ещё засиживался по утрам в кафе. Теперь уже за чашкой чая, в котором, казалось, магии было не меньше, чем в музыке. А может и больше. Здесь давно уже пахло вовсе не кофе и лежалой выпечкой, а хвойным лесом, ветром и полевыми цветами. Но больше всего он любил ходить вместе в парк. Студентка всегда носила с собой интересную книгу и читала ему, когда мужчина просил. Тогда, положив голову ей на колени, он чувствовал, что вернулся в давно забытое детство, которое почти не помнилось, да и не было особо радостным, но совершенно точно было счастливым. Иногда девушка все ещё вздрагивала, но по голосу становилось слышно, как она улыбается. Никаким клавишам эту музыку не передать. Он не мог видеть ее затравленно-испуганный взгляд, и для девушки это было спасением. Однажды, когда стемнело слишком рано, она загрустила, что не может читать дальше. Тогда он достал такую же книгу и продолжил, водя зрячими пальцами по тисненым страницам, читать историю. В тот вечер, усталая, она заснула на его плече в том же парке. Мужчина хранил это воспоминание как величайшую драгоценность. На большее доверие он и не надеялся. Ночью его разбудил телефонный звонок.  — Да?  — Привет, Дэн, это Костя. Как ты?  — Я сплю.  — Звиняюсь, вечно забываю про разницу во времени. Но не будь таким сварливым, потому что у меня хорошие новости. Внутри похолодело.  — Какого рода?  — Помнишь, год назад я рассказывал тебе с братом, что маюсь одним научным проектом сверх работы? Так вот, тогда не хотел говорить, так как не был ни в чем уверен, но теперь проект завершен. Ты сможешь видеть. Получилось ликвидировать повреждения, если химический ожог сохранил видимый хрусталик и стекловидное тело, и с применением современных методов реабилитации… Дальше он уже не слышал. В горле пересохло.  — Сколько? Собеседник по ту сторону телефонной трубки ощутимо напрягся.  — Это не твоя забота.  — Ты знаешь, я не возьму у Дмитрия ни копейки, даже если от этого будет зависеть моя жизнь.  — За мой счёт. Повторяю, это не твоя забота.  — И от тебя тоже. В трубке скрипнули зубами.  — Наплевал на свою жизнь и рад? Слушай, мне все равно, что ты не поделил тогда с братом. И раз уж и ты делаешь наплевательский вид, все равно, что Дмитрий тогда поступил с тобой как предатель, потому что теперь важнее другое. Ему ты можешь ничего не говорить, но имей голову, чтоб наплевать на свою непонятную гордость и принять помощь хотя бы от меня! Мне ты ничего не будешь должен. Это подарок, исследование, испытание, думай как хочешь. Кстати, это правда, потому что проект ещё не запущен  — Я уже сказал.  — А теперь подумай не о своей жизни, а о тех, кому ты дорог, и кто дорог тебе. Из груди словно вышибли воздух. Константин не мог знать о ней, но неожиданно попал в точку. Что может дать девушке слепец-калека?.. Пауза затянулась, но собеседник терпеливо висел на телефоне, видимо, не отчаиваясь получить положительный ответ.  — Хорошо, — наконец прозвучало хрипло. — Что для этого нужно?  — Необходимое оборудование есть только у нас, поэтому придётся махнуть на другой конец земного шара. Я прилечу за тобой через пару дней, если ты готов, встретимся в аэропорте. Пребывание в стационаре, необходимо будет вести наблюдение.  — Сколько времени займёт… операция?  — Сначала подготовка, месяц-полтора. Сами операции идут недолго, но их нужно несколько, после каждой реабилитация и контроль… В итоге на все уйдёт полгода-год. Так долго…  — Я понял тебя, ещё позвоню. И… спасибо.  — Рад помочь, — голос почти выдохнул с облегчением. — Спокойной ночи, — добавили уже ехиднее. Ленка наконец дала отгул за внеурочные, и студентка, подскакивая и приплясывая, торопилась сообщить эту радость. Неожиданно мужчина встретил её на улице перед своим домом. Внутри все оборвалось: едва увидев его более задумчивое чем обычно лицо, девушка побледнела.  — Привет! Что стряслось?  — Привет. Все хорошо, даже слишком, — мужчина привычно сжимает конец трости. — Мне предложили лечение, но придется на год уехать в другой конец мира. Студентка бледнеет еще больше.  — То есть… Какое лечение, ты же здоров. Если только…  — Да, обещали зрение. Он почти чувствует ее смятение. Точно такой же ураган мыслей и чувств бушевал вчера в его душе. Над ними как ни в чем небывало пели птицы, поднималось солнце, набирала обороты городская жизнь. Целый год… Как это будет? Студентке эти странные прогулки и разговоры казались единственной способностью жить. Если скопить денег на билеты, найти новую работу, попросить академический отпуск…  — Если хочешь, я поеду с тобой. Он пораженно поднимает невидящий взгляд, протягивает руку, чтобы ее найти.  — Нет. Нет, тебе нужно учиться, не бросай свою жизнь. Я буду звонить каждый день. Нет, ей нужно совсем другое. Не сойти с ума от беспокойства за него и одиночества. Не забыть танцы вслепую под дождем, знакомую спину в привычном, но чужом кафе, холодные пальцы на клавишах, хмурые и задумчивые глаза. Слышать волшебную музыку, которую она вряд ли когда-либо сможет забыть.  — Я буду каждый день ждать. В ночь перед отъездом никто так и не заснул. Мужчина никогда бы не произнес вслух, но столько раз уже думал сделать предложение. Удерживало то, что тогда бы он лишился ее дружбы, а предложение могло отравить ей жизнь. Не знал, но чувствовал, что она так же нуждается в этой странной дружбе. Мужчина уже достаточно знал ее, чтобы понять: ответив отказом, она бы прекратила общение, не позволив причинять боль себе и ему. Совесть не позволила бы принять и согласие: он не муж, не сможет достаточно зарабатывать, заботиться, не сможет даже защитить ее. Жалкий калека, который сам нуждается в помощи. Нет, он не принял бы такую жертву, как не принял ее просьбу поехать вместе. Но что-то могло еще измениться. Вернувшись зрячим, он перестанет быть балластом, сможет что-то сделать для нее. Перестанет чувствовать, как она боится и дергается, прикасаясь. Если она еще когда-нибудь захочет его видеть… Наступившее утро выдалось ветреным и суматошным. Пассажиры суетились, роняли багаж и монеты, ловили сброшенные порывом шляпы и шарфы, грохотали колеса. Девушка провожала мужчину с тростью на поезд до аэропорта. Прежде чем последним встать на ступеньки вагона, он последний раз ее обнимает, проводя по волосам, и с удивлением вновь обнаруживает в них свои очки. Студентка вздрагивает, отстраняясь, берет лицо в дрожащие ладони, целует его глаза:  — Если ничего не получится, прошу, все равно возвращайся, пожалуйста, пожалуйста… — почти шепчет срывающимся голосом. Все происходит так быстро, что мужчина едва успевает понять, что произошло. Но вдруг понимает кое-что другое, что надо было сделать давно, еще до отъезда, ведь она бы согласилась. Дар — это не жертва. Девушка растворяется в толпе, отпустив его руку.  — Постой… Но оклик перекрывает грохот колес, а проводник чуть не за шиворот втаскивает мужчину в вагон тронувшегося поезда.  — Вы что ж, не только слепой, но и глухой еще?! Ехать было недолго, но утомительно из-за сильного шума механизмов и людского гула, и странный пассажир забрался в угол подальше. На соседней станции в купе напротив набилась беззаботно хохочущая молодежь. Когда обмениваться шутками надоело, кто-то из компании достал гитару и нескладно запел, так же нескладно терзая струны. Пианист хотел уже заткнуть уши, когда вдруг услышал знакомые слова песни: Когда вы смотрите на меня, Мир уже иной, я уже не я, Я знаю, нам не по пути, Но как тяжело уйти… В следующий же день девушка хватала телефон едва не каждые десять минут, боясь пропустить или не услышать звонок. Уже вечером, переделав все дела и сидя над телефоном, когда наконец раздался долгожданный вызов, она перебирала в памяти прежние прогулки, беседы, сумерки за книгами. Вот бы еще хотя бы раз…  — Привет? Вновь услышав знакомый хрипловатый голос, хотелось закружить по тесной комнате.  — Здравствуй. Ты в порядке? Не так уж важно, вернется зрение или нет. Главное чтобы он вернулся. А ждать можно и сто лет.

***

Лечение все же растянулось на весь год. Время то летело стрелой, то тянулось как янтарь, и даже частые звонки не могли этого изменить. Мужчина выдержал несколько операций, болезненное заживление, кучу всевозможных исследований — здесь Константин оказался прав. Старый знакомый многозначительно хмыкал, слыша его «переговоры», и хотя нелюдимый друг не посвящал его в свою жизнь, прекрасно догадывался, что скорее всего именно они его и вытянули из прежнего полусуществования. Отходя от наркоза, первым делом вспоминал — она. Думал, как будет рассказывать ей очередные новости, затаивая дыхание ждать, когда кончатся гудки. И жалел, что так и не взял у нее ни одной фотографии, ибо больше всего на свете он хотел видеть ее. Свободного времени в период реабилитации было много, нашлась возможность проводить его за стареньким пианино и сочинением музыки. Человеку, привыкшему к слепоте, не мешала играть закрывающая глаза медицинская повязка. Постепенно мир звуков, запахов и касаний полнился светом и цветами. Девушка, выслушивая подробности, горячо радовалась, стараясь не выдать, что плачет. За этот год она окончила образование и нашла интересную работу, хотя по-прежнему иногда подрабатывала в старом кафе, где, казалось, ничего не изменится и за полвека. «Жаль, что меня нет рядом.» Но настал день, когда все процедуры закончились, и пианист, изнывавший от невозможности вернуться, наконец отправился на родину. Бесконечно довольный Костя, получивший должное признание за свой проект, радовался, что жизнь друга наладилась, и напутствовал не забывать посещать врачей и до поры носить темные очки — после операций глаза очень чувствительны к яркому свету, и в своей ехидной манере пожелал не затягивать с предложением — кольцо, подобающе упакованное, ждало своего часа в кармане. Мужчина несколько раз закрыл и открыл крышку. Каким-то будет ответ на это предложение… За окнами самолета сквозь облака сверкало зеленое море, еще ни разу не виденное, но мысли пассажира полнились другими вещами, более волнительными и прекрасными. Они должны были встретиться на той же станции, где когда-то прощались. Еще перед отъездом ее голос в телефонной трубке звенел от радости, он так давно не слышал, как она смеется. Но на платформе прибывшего поезда ее так и не оказалось. И на вокзале тоже. Потерянный и встревоженный, мужчина раз за разом набирал номер, но никто не отвечал. Избавившись от дорожных вещей, он отправился в кафе.  — А ее уже два дня не видно и не слышно, — отрезала прежняя бариста, которая если его и узнала, то менее подозрительной не стала. — Родители с ней не общаются. Квартира была закрыта, но на стук из соседней выглянула хозяйка.  — Вамчего?  — Здесь девушка жила, — мужчина с отчаянием понял, что даже не может ее толком описать, — среднего роста, волосы длинные, иногда заикается.  — А, виделись пару дней назад. Так мы с ней нечасто пересекаемся, может только что и ушла, скоро вернется, — она пожевала губу и скептически оглядела посетителя с головы до ног. — А вам-то чего? Но студентка не появилась ни через день, ни через неделю, ни через две. Исчезла, не оставив следа или подсказки, где ее можно искать. Мужчина исправно заходил в кафе, возвращался к квартире, часами бродил в парке, надеясь встретить ее там и вглядываясь в лица прохожих. Но что было толку? Он не мог бы ее узнать, и никто не видел и не окликал его. На вторую неделю хозяйка пожаловалась на исчезнувшую без предупреждения съемщицу и внезапно согласилась отдать оставленные ей вещи. Среди немногочисленных пожитков обнаружилась папка нот, стихов и рисунков, в одном из которых мужчина опознал свой портрет, но так и не нашел ее фотографий или намеков, куда могла пропасть девушка. Однажды настало время посетить врача, проверявшего состояние глаз и зрения. Все было в порядке, но пришлось идти в госпиталь, куда на время ремонта из соседнего здания переехали приемные кабинеты. Уже на обратном пути проходя по коридору мимо палат, мужчина замедлился, остановившись напротив незакрытого жалюзями окна. На больничной койке, подключенная к поддерживающим жизнь аппаратам, лежала неизвестная пациентка. Худая, почти тощая от болезни, на коже полно царапин, то зашитых, то заклеенных пластырем, темные круги у закрытых глаз, спутанные каштановые волосы разметались по подушке. Бледное лицо даже в забытьи хранило печать грусти и тревог. За окном противно пищали приборы. Это странно, но ему почудилась легкая дрожь, едва слышное дребезжание прошло по стеклам, словно от сквозняка. Перед носом опустились жалюзи, а на мужчину сердито уставился низенький и хмурый доктор.  — Не на что тут смотреть. Идите, куда шли. В кафе он больше не ходил, только оставил баристе номер с просьбой перезвонить, если появятся новости. Наугад обратился в администрацию учебного заведения. Документы были забраны уже несколько месяцев назад, но кто-то подсказал, что она часто появлялась в соседней библиотеке. Увы, и там карточка на ее имя оказалась без новых записей. Проходя среди стеллажей, он невольно коснулся корешков, торопливо разбирая еще непривычные буквы. Вот полка ее любимого автора, вот книга, что он тогда читал ей… Поддавшись воспоминаниям, он открыл ту самую страницу, провел рукой по смятым уголкам, погружаясь в чтение. За стеллажами возле входа раздался голос библиотекаря и еще один, такой знакомый, что перехватило дыхание. Захлопнув книгу, мужчина буквально побежал сквозь ряды шкафов и полок, когда дверь хлопнула, выпуская невидимую посетительницу, и даже выглянув на улицу, он обнаружил лишь сплошной поток людей, отыскать в котором кого-либо не представлялось возможным. Не до конца уверенный, что ему не померещилось, мужчина продолжил заглядывать в библиотеку, перечитывая книги из списка в карточке, но новых записей в ней не появилось, и ту читательницу он больше не встречал. До поры. Однажды засидевшись в библиотеке до закрытия, он вышел на улицу уже затемно, и тут же попал под дождь. Холодные струи стояли стеной и сулили простуду, поэтому, вместо того, чтобы привычно идти, вымокнув до нитки, пришлось задержаться. Ненастье и сумерки снова вернули мужчину назад во времени, когда вокруг непроглядная темнота, есть только песня дождя и стекающие по коже капли. Да, тогда он не мог видеть, но была она… Лучше бы он никогда не уезжал. Из темноты, подскакивая и разбрызгивая вымокшими кроссовками лужи, вынырнул силуэт, уже роняющий с натянутого капюшона и одежды дождевую воду, но желающий на время спрятаться под карнизом библиотеки. Стряхнув, насколько возможно, капли, фигура чихнула и закашлялась. Мужчина с улыбкой вздохнул.  — Вы простужены?  — Да, — хрипло звучит ответ. Он лезет в карман, кольцо из которого теперь перекочевало на цепочку с крестиком, достает леденец от кашля и протягивает силуэту, испытывая отчетливое дежавю: вот сейчас он все поймет, вспомнит… На него бросают настороженный взгляд, разглядеть выражение лица без освещения не выходит. Но «лекарство» забирают.  — Спасибо. А вы… Прежде, чем фраза оказывается закончена, небо разрывает оглушительный раскат, тьма на миг трескается, озаряя мир светом ярче солнечного, но когда всполох гаснет, рядом уже никто не стоит, под библиотечным карнизом оказывается пусто. В плеске дождевых брызг едва слышны быстрые шаги, а затем воздух лопается с новым громыханием. Новостей нет, ни от баристы, ни от хозяйки квартиры. Скоро можно будет перестать носить темные очки. Мужчина старается не ходить в парк, чтобы не травить душу воспоминаниями, правда в библиотеке появляется по-прежнему часто. Он не может о ней забыть, но уже отчаялся найти. Здесь уже дважды он видел… призрак? подсказку? воображение? Здесь хотя бы есть книги. И читая ее истории, можно представить так и не изгладившийся из памяти голос. В очередной раз покидая библиотеку с новым томом в руках, мужчина сталкивается с кем-то в дверях. Девушка, зачитавшаяся на ходу, натыкается на него, неожиданно роняя свою книгу. Самая обыкновенная девушка, в выцветшей изумрудной, как море за окном самолета, кофте, худенькая, бледное лицо в отметинах, удивленный взгляд серых глаз. Встрепанные волосы, подсвеченные закатными лучами, венчают громоздкие солнечные очки, за ухом торчит мак, еще какие-то хвоинки и былинки.  — Из-звините, — она наклоняется за книгой, сталкиваясь руками с мужчиной. И без того удивленные глаза распахиваются шире. — А… я вас случайно не знаю? Обычно пугаюсь, вздрагиваю, а вас почему-то нет… Мужчина теряет дыхание, с некоторым усилием признавая пациентку из госпиталя, вспоминая голос… Но почему? Этого не может быть, неужели… Не получив ответа, девушка спешит оправдываться:  — Можете смеяться, просто такая глупая история, хоть сериалы пиши… Попала в аварию, потеряла память, почти все, даже имя забыла… Узнает ли? Вспомнит ли? Побледнев не хуже незнакомки, мужчина сдергивает темные очки, точно такие же, как в ее волосах. Книги повторно летят на пол.  — Вы… Т-ты… это… не может быть.  — Да. Я вернулся. Девушка закрывает лицо руками.  — Но как, как я могла забыть? — выравнивая дыхание, она поднимает заплаканные глаза на мужчину, наконец заключившего ее в объятия, и отвечает ему тем же. — В-вы… Ты в порядке?  — Конечно, — он вглядывается в ее лицо, запоминая каждую черточку. — Почти, — улыбнувшись, проводит по щеке девушки, стирая слезинку. И не не выдерживая, легко касается ее губ своими.  — Ох и молодежь пошла, — сетует пожилая библиотекарша, которой загородили проход.