несмешно

юлик так громко смеялся, когда руслан впервые дотрагивался своими бледными худыми пальцами до его покрасневших ушей, с бережной лаской покусывал плечи, обнимал, словно в последний раз, и горько усмехался на вылетающие сами собой обидные шутки. что смешного, собственно? просто онешко стал хохотать, когда в его сердце мерцающим огоньком вселилась надежда, и парень расцвел, блестя серебряными искорками глаз. юлику было смешно, потому что он был счастлив, и разве счастье не стоит пары смешков? сначала всё было превосходно. парни любили друг друга так сильно, что обнимаясь, похрустывали костями, глупо потешались над жизнью, которая (весьма неудачно) свела их вместе, пили кофе в четыре утра, касаясь холодных рук друг друга; целовались так долго, будто каждое мгновение — последнее, совершенно не стеснялись закричать о своём вселенском наслаждении, разделённым напополам, и просто по-тихому утопали друг в друге. утопали, потому что такое упоённое отношение длилось недолго, и его последствия мог спасти только осознанный прыжок в океан, означающий лишь безнадёжное захлёбывание и водой, и слезами. онешко не отрицал, что он точно не подарок, и все снисходительные полуулыбочки тушенцова кричали об этом, вымарывая потом керамическую раковину в ванной мазками и струйками густой кроваво-красной жидкости. юлик неверяще встряхивал волосами, когда тревожные мысли подкрадывались ледяным холодом, обдувая лопатки. не может такого быть. юлик иногда и сам обиженно поджимал губы, стараясь не выдать ничегошеньки, кроме робкой трусости ответить грубостью на грубость. но он любил, ласкал и прижимался, поэтому в его сердце не было места тому злому желанию отмщения за каждый проступок, что, видимо, теснилось тщедушным пламенем в душе руслана. «я всё ещё люблю тебя», — говорил тушенцов, мягко приобнимая за плечи, а его голос предательски дрожал. юлику порой хватало ума додуматься, что все максималистичные выкидоны и нелепо расставленные приоритеты сведут его в могилу, но парень не унимался: он восхищался и ждал восхищения в ответ. руслан пробовал с таким же блеском в глазах отвечать на все те сиплые речи о влюблённости, толкаемые его парнем далеко за полночь. тушенцов гладил по волосам и впивался зубами в губы, окровавливая обветренные корочки на ней. не щадил никак, стирал онешко всего до конца, подстраивая под свои правящие идеологии. он старался дышать глубже, выдыхать — реже. всё равно единственная догадка о чём-то таком ужасающем билась назойливым мотыльком, ослепляя и кусаясь. юлик слыл невероятно сообразительным мальчишкой ещё в пять лет, когда догадался о скором разводе родителей, когда узнал природу тех самых странных ночных звуков из папиной спальни, когда впервые оказался несправедливо избит ребятами постарше за какую-то нелепость, нечаянно выскользнувшую изо рта. онешко не терпел лжи, а ещё самообмана после недавнего случая, но об этом как-нибудь в другой раз. юлик любил терпение и устоявшиеся правила: они не вызывали сомнений, ничего не приходилось узнавать самому (парень не любил заниматься этим ещё с детства). «не плачь, держись, я…» — это обычно нашёптывает убаюкивающим голос руслан, извиняясь, целуя в макушку, обещая больше не творить хуйни. онешко слепо верит, потому что такие слова стали его колыбельной в бессонные ночи, когда луна прорезалась обгрызанным диском сквозь окно. юлик во снах падает в пугающую бесконечностью и беспросветностью темноту, летит вниз, и, завывая, ветер свистит в его ушах, ломает изнутри кости, выворачивает, заставляя выплёвывать белоснежный порошок и капли крови, пачкающие лицо. ему сначала страшно, а потом — никак. юлик только вваливается в чернь бездны, которая стала ассоциироваться с русланом. очередные ночные кошмары, прерывающиеся пробуждением и обеспокоенным дыханием, сулят, кажется, скорое расставание. но парни всё равно вместе, хотя больно до невыносимости. онешко успел смириться. эта безысходность даже начала его смешить. юлик не сразу понял, что руслан — ебливая первопричина всех его расстройств, и с ним невероятно трудно. но разве можно что-то объяснить заполненному сладкой трелью надежд влюблённому уму? когда онешко взаправду сиял, одаривая всех благодарностями ни за что и бесконечно красивыми улыбками, сердце сжималось, потому никто из его друзей и не признался, что парень не справится. однако чересчур частые нервные смешки при встречах начали кое-как настораживать, но должного внимания для разбирательств этому обращено не было. кроме того, какая-то мятая серая газета заботливо поделилась статьёй о том, что смех — защитная реакция организма, что-то там тормозящая и снижающая стресс. юлик часто старался вспоминать об этом и хихикать хоть просто так. лучше — над кошмарами. лучше — над блядским тушенцовым и собой, глупым, покорным, незрячим. излишне незрячим, иначе юлик наверняка бы ушёл. «ты обещал завязать с наркотой, руслан!» «что это за шрамы?» «почему ты так болезненно выглядишь? тебе нужно в больницу?» «зачем ты так издеваешься надо мной?» «почему ты молчишь, руслан? руслан, руслан, руслан…» руслан… онешко однажды по дурости (либо в этом виновато его визгливое чувство совести) не вернулся сразу домой, в квартиру, освещённую холодной желтизной лампы и нисколько не прогретую старенькими батареями. честно говоря, возвращаться в незаправленную постель он не хотел всё чаще и чаще. там, за дверью, парня ждали ехидные оскалы, стеклянные глаза и покрасневшие руки. там, за дверью, юлика поджидало ебаное саморазрушение, от которого никуда не деться. никак и никуда вообще. юлик решил подняться на бесскатную крышу и побаловать самого себя прекрасным видом засыпающего питера. небо, которое парень невольно сравнил с полотном художника, заставляло восхищаться чёткостью своего цвета. вот жёлто-оранжевое облако, а там, за крышей, — алое зарево, вдали — тёмно-синяя полоса туч. красиво и даже (совсем капельку) смешно. онешко неслышно захохотал себе в рукав куртки и, убрав руку от рта, с восторгом взглянул на город, погрязший в этой дикости красоты, суеты и проблемности человеческого рода. наверное, он мог стать философом, или, может, психологом. но юлик стал лишь опорой для погасающего изо дня в день парня, которого до дрожи во всём теле боялся отпускать. привязанность — та ещё хуета. юлик привык подставлять себя везде, куда не просят, раниться и выть от своей самозабвенной отваги. но раны со временем затягиваются, ум набирается, и онешко взрослеет. ему самому бы найти достойную поддержку. онешко мог и дальше размышлять о трудностях собственной жизни, если бы не дёрнул головой в сторону, нечаянно обнаруживая ещё кое-чьё присутствие. юлик, ловя ртом воздух, испуганно повёл плечами. — руслан? — не узнал, что ли? — хрипло смеётся тушенцов, опасно шаркая ногой по боковой стороне парапета. — ты чего тут? — сглатывает. — просто, — говорит руслан, улыбаясь шире некуда, — хочу отдохнуть тут. — сейчас? один? — откуда такое недоверие? — не знаю, сука, оно уже появилось у меня месяца два назад. — это плохо, юлик, это очень и очень плохо. — почему ты такой радостный? потому что меня не было? — да нет, так даже лучше. руслан, смотря собеседнику в лицо, вплотную подходит, прижимаясь ногами, к невысокому бордюрчику, пачкающему его икры, обтянутые джинсами. он шутливо умышленно дёргается, наблюдая за мгновенно вздрогнувшем юликом. — ты что делаешь?.. руслан? — «руслан, руслан, руслан»… бля, в глотке уже застряло, юлик. я заебался. у меня нет сил, я нахуй не выдерживаю, и моя нервная система тоже. — может, поговорим?.. — о чём говорить, сука? о чём? о том, что я блядский наркоман и только мучаю тебя? — мы вместе справимся с этим, просто отойди оттуда. — ох, нет, мой милый, — говорит тушенцов, с горящими глазами, — нет. он, вскакивая, забирается на бордюрчик, доверчиво обращаясь спиной к городскому сумбуру внизу. внезапно появившийся ветер поддувает так сильно, что куртка руслана задирается, колыхаясь. парень облизывает губы, взъерошивает волосы и, пошатываясь, подаётся навстречу онешко. — я не могу больше на тебя смотреть, — честно признаётся руслан. — я устал, блять, просто устал. все твои друзья с такой жалостью смотрят на нас, будто я тебя пизжу постоянно. хотя, лучше бы было так. мне трудно, — говорит он, задыхаясь слезами, — мне трудно видеть твои страдания, но ты же герой дохуища, ёбаный онешко. я понимаю, что ты уже и не любишь как тогда, а отпустить не можешь. почему, сука? мне бы тоже было легче. — нет, нет, слезь, давай обсудим! — что обсуждать, глупый? ты с самого начала ничего не понял? видишь, бля, видишь, где я стою? почему? правильно! потому что я прыгать собираюсь. вообще, без тебя было бы менее совестно, а теперь… привет, юлик, смотри на моё раскошенное асфальтом ебало и плачь теперь из-за того, что не смог меня достать из этой бездны, вот же блядство, а?! ёбаная жизнь, вот надо было мне встречаться с тобой! — я люблю тебя до сих пор, поэтому, пожалуйста… — и я люблю, я люблю тоже, ты понимаешь?! мне больно оттого, что я обуза для тебя, мне неприятно догадываться о том, почему ты такой грустный постоянно. раньше ты таким не был. это из-за меня. я уверен, это так. — да что же, нет, нет… — брось геройствовать, юлик, — руслан улыбается. онешко подбегает к своему парню как раз в тот момент, когда он, отступая, делая крохотный шаг назад, как бы доказывая нешуточность своих слов. юлик хватает его за рукав, поджимая губы, сощурив глаза. — пожалуйста! — молит он, и его голос дрожит. щёки такие солёные-солёные. — нет. нет! — руслан, — говорит юлик, вытягивая нелёгкого тушенцова на себя, скользя кроссовками по холодному рубероиду. — ты глупый, поэтому очень забавный. смешной, то есть, и я правда рад, что мог позволить себе любить тебя. — руслан, просияв, трясёт головой, не веря в то, что плачет. — я люблю тебя. — если любишь, почему так поступаешь?! — от любви, дурачок, от любви. хотя давай будем честны. ты устал от меня. и от моих чувств. хах, блять, — хрипит, — пиздец, ха-ха. тушенцов, теряя контроль над телом, обессиленно падает вниз. в глазах смазанное небо, юлик и искрящиеся дуги. в горле першение. в руке ломота. ломота? отчаянно упершийся в парапет согнутой ногой онешко настоятельно тянет на себя руслана за рукав его чёрной куртки, цедя что-то сквозь зубы. — п-почему ты смеёшься?! — взвизгивая, кричит он. — да. сам знаю. несмешно. парень жадно хватается обеими руками за юлика и толкает его на себя. онешко, испуганный и обречённый, падает вниз, прижавшись к руслану. в воздухе рассеиваются росинки слёз. падать по-настоящему, а не в кошмарах, оказывается совсем не смешно.