Один час

Муха — черное, маленькое, до ужаса раздражающее насекомое. Отвратительное, хуже любого таракана, по-хозяйски садится на стол, прохаживается по нему и останавливается, гладить свои мазутные лапки, будто нарочно привлекает внимание Чуи.  — …короче говоря, у меня всё в порядке, — врет Накахара, не отрывая взгляда от мухи, так нагло устроившейся на его кухонном столе. Сегодня он чувствует себя разбитым и не хочет искать в себе сил говорить правду и смотреть в лицо Осаму. Дазай знает, что Чуя лжет, а Чуя, в свою очередь, знает, что Дазай в курсе его вранья. Ну и к черту! Говорят, что человек в день может врать до двухсот тысяч раз, а человек, сидящий сейчас перед Накахарой, лжёт через слово. И рыжий отчаянно устал от этого, устал верить и всякий раз обманываться… Обычно беспардонный смертник вваливается в чужую квартиру без стука и приглашения. Сегодня он робко топтался на пороге: — Не хочешь поговорить? — чистый «невинный» взгляд, будто не он оставил Чую в очередной раз без ответов на звонки и СМС и какого-либо объяснения. Когда они только начинали встречаться, Накахара поставил условие: не исчезать дольше, чем на две недели. И Дазай честно выполнял это правило, обычно появляясь ровно за минуту до того, как его парень начнет рвать оковы, объединяющие их. Словно чувствовал. Возможно, поражаясь такой интуиции, Чуя до сих пор это терпел. Но факт остается фактом, даже ограниченный сроками Осаму запросто мог оставить его, никак не раскрывая своих действий. Это раздражало… теперь уже просто раздражало. Сначала было сложно продержаться и трех дней без человека, разжигающего в сердце дьявольский костер чувств, но со временем Чуя перестал ждать, перестал обижаться и перестал материть партнёра за душевную пустоту. Он больше ни на что не надеялся и ничего не хотел. За столь долгое время отношения не принесли ничего, кроме в клочья разорванных нервов. Накахара начал тупо остывать. — О чём? — разговор заранее не вызывает интереса. — О нас, — приторно сладко улыбается Дазай, будто ему есть дело. … Дазай врет, словно плетет нежную, теплую пелерину вокруг плеч, из которой не хочется, да и не получается выпутаться. В ложь Дазая поверить намного проще, чем в свою собственную. — У нас есть час, потом мне нужно идти, — сухо отвечает Накахара, впуская Осаму в квартиру, чувствуя себя трупом, лично пустившим к себе маньяка. Он уже знает, чем всё закончится, Дазай «навяжет» комнату цветных пелерин, потом уйдет, а Чуя останется. И будет ненавидеть себя за слабость, за минутную доверчивость, а еще больше ненавидеть этого сукиного сына Дазая за то, что он так нужен, нужен ему именно сейчас. Они сидят на кухне, пьют отдающий горечью кофе. Дазай как всегда ходит в шаге от темы, но не касается ее, задавая штатный вопрос. — Как дела? — и Чуя откровенно врет, не скрывая это. Умение Дазая без колебаний делать вид что всё хорошо просто выводит из себя. «Какое талантливое лицемерие… Научи меня так, please», -думает про себя Накахара, а Дазай собирается задать еще один бесполезный вопрос. — Ты кажется, о НАС хотел поговорить? — прерывает его Чуя. Осаму кивает, мягко улыбаясь, и молчит, медленно опускает руку в карман.  — Как на счет парного самоубийства в этот прекрасный вечер? — Чуя реагирует моментально, и вот они с холодной ненавистью в глазах наставляют пистолеты друг на друга. Но внутри Чуи что-то дергается. Он не боится умереть, хоть и любит жизнь. Накахара боится бездны в сердце Осаму, ведь она не просто там живет, она там царствует, а это значит, выстрел будет метким. Не страшно умереть, страшнее погибнуть от теплых рук человека, который любит тебя… почти не говорит об этом… Но любит, поэтому и находит силы бороться со своей холодной, черной и тягучей, как омут, пустотой, постепенно отогревая своё сердце, очищая его от мусора и сажи, выгоняя из него личного дазаевского монстра, чтобы затем впустить туда Чую. Поэтому давит минутную слабость и эгоистичное желание. Проходит маленькая вечность, Дазай опускает пистолет.  — У нас есть час, -выдыхает он. Пистолет летит к ногам, — это было бы славное самоубийство, — Осаму самодовольно улыбается, будто сытый удав. — но у нас всего час. — И что ты предлагаешь? — Накахара растерянно кладет на ковер оружие и вопросительно смотрит на неудачного любовника, а Дазай наклоняется к нему через весь стол, — Чуя, пожалуйста, целуй меня, — просит он. Они целуются редко, иногда при встречах, иногда, когда прощаются, но не больше пары раз за «свидание». И эти дежурные поцелуи вызывают отвращение, в них нет ничего. В этих отношениях вообще ничего нет. Они не признавались друг другу в любви, и, кажется, вообще начали встречаться по приколу. Не говорили никогда нигде об этом, но им было хорошо вместе, всё казалось таким правильным, легким и теплым, как вата, и это отвлекало от боли и крови, льющихся за пределами их маленького ничего. Что-то связывало двух молодых людей, и это что-то никак не соглашалось их разъединять сколько бы каждый не дергал в свою сторону. — Я хочу, чтоб ты это сделал, пока еще мы что-то чувствуем друг к другу, пока мы еще здесь, потому что потом ведь все намного может быть хуже, а я не хочу тебя терять… И я не стану тебе больше врать, — Дазай никогда ещё не просил о таком, никогда еще не обещал такого, и Чуя ему верит, верит в последний раз и робко тянется к нему, словно впервые касаясь этих знакомых, но неизученных губ.

***