Учитель с подвохом (2) или последствия глупых шуток Чуи

— Что было двенадцатого апреля тысяча девятьсот шестидесятого года? — Накахара шел, сунув руки в карманы, тихо посмеиваясь с начинавшего злиться Осаму. — СССР запустили Гагарина в космос. — А мы воевали с русскими? — интересно надолго ли хватит Дадзая или он всё-таки выполнит свою угрозу. Главное, чтобы не ту, что «Выстрелю или ударю», а ту, что «Трахну». — Да, с тысяча девятьсот четвертого по тысяча девятьсот пятый, — медленно доходящий до точки невозврата Осаму закурил, надеясь скорее дойти до теперь уже своего кабинета, чтобы запереться в нем и больше не сталкиваться с внешними раздражителями хотя бы до завтра. — Когда… — Заткнись! — Дадзай не выдержал, толкнув Чую к стене, загнанно дыша, следя за тем, как Накахара высокомерно улыбается. — Так когда была атомная бомбардировка Хиросимы и Нагасаки? — Шестого и девятого августа тысяча девятьсот сорок пятого, на завершающих этапах второй мировой войны… — Выдыхает в губы, кладя ладонь на поясницу, чуть прижимая к себе. — Какой вы умный, учитель Дадзай, — дальше шепот на английском языке, до дрожи пошлый, переполненный ничем не прикрытым желанием. — Dazai-san you promised to fuck someone who will ask stupid questions… Никто из них не помнит, как они добрались до кабинета, как Осаму почти что с ненавистью захлопнул дверь, рявкнув на охрану, чтобы ни в коем случае никого не впускали и не выпускали. Чуя в этот момент судорожно пытался вспомнить есть ли в помещении звукоизоляция. Дадзай подхватил Накахару под стройные бедра, буквально кинув на стол, заглядывая в нагло блестящие, блядски голубые глаза. Если бы это был не Чуя, то Осаму бы действительно выстрелил в колено, но это был Накахара. Елозящий сейчас на столе, обхватывающие ногами талию, протягивающий худенькие, жилистые ручки, которые могли бы быть женскими, если бы не крепкие мышцы и железная хватка. Это был Чуя, несдержанно постанывающий, прерывающийся мурашками от едва уловимых прикосновений к шее, стянутой тонкой кожаной полоской. — Осаму, — легко распускает пуговицы рубашки и жилета, льнет к прохладным длинным пальцам, выводящим узоры. — Давай же… — мечтательно и пьяно улыбается. Дадзай ловит каждый сиплый вдох, шумный, сдавленный выдох, чуть сдавливая пальцами тонкую шейку, так как нравится Чуе. Они оба терпели достаточно долго, чтобы сейчас оторваться. — Не трогай руками, — хлопнул ладонью по кисти Накахары, когда тот потянулся к ноющему, сочащемуся предэякулянтом члену. — Кончишь подо мной, когда я позволю. — Но… Осаму, — натурально захныкал, стараясь плотнее прижаться, потираясь пахом о бедро Дадзая, наплевав на то, что брюки будут испорчены. — Нет, не так, — усмехнулся Осаму, немного отстраняясь, оставляя изнывающего Накахару без единого шанса быстрой разрядки. — Дадзай-сан, — Чуя бы смотрел злобно, возможно, послал бы в пешее эротическое, если бы не бы не был в таком плачевном состоянии. От возбуждения ломило яйца, а белье неприятно намокло. — Именно, Чуя-чан, именно, — легко щёлкнул пряжкой его ремня, спуская брюки вместе с трусами, ловя облегченный выдох. — Ваше поведение возмутительно, я бы вызвал вашего опекуна, если бы случайно не убил его, — оглаживает кончиками пальцев влажно поблескивающую темную головку, размазывая мутную каплю, дразня, урывая слишком тихие вздохи. Опустившись на колени, Осаму, подняв глаза, резко развел бедра Накахары, сразу же размашисто проводя языком от яичек и до уретры, вызывая дрожь и слабость — Чуя просто упал на спину, давая полную свободу действий, не имея сил даже для того, чтобы съязвить, что Дадзай заигрался в учителя. Лаская языком член, то и дело проходился самым кончиком по сжатому колечку мышц, аккуратно смачивая, чтобы не причинить боль сверх той, что приятна им обоим. Гладит подушечками пальцев медленно начиная растягивая, не прекращая работать ртом. — Ну и шл… — ядовитую фразу прервал стон удовольствия, когда Дадзай ввел два пальца, целенаправленно — кое-что с годами не забыть и с одиночества не пропить — провел кончиком среднего пальца по простате, другой рукой пережимая член Накахары у основания. — Нет, не кончишь, пока я не позволю, Чуя-чан, скучал по мне? — Осаму выпрямился, чтобы не прекращая растягивать-трахать пальцами, чуть придушить мечущегося по столу Чую, который от этого даже кончик языка высунул и горячо, часто задышал все чаще разводя ноги, уже подмахивая. — Ай-яй-яй, — сжал чуть сильнее, сцеловывая с губ слабый, хриплый выдох. — Ты совсем не меняешься. —  Иди н… — Простите, Чуя-чан, но боюсь, в качестве наказания за ваше поведения на хуй пойдете вы, — усмехается, проводя языком по грудине, чуть кусая ключицу, оставляя отметину. Накахара стонет, не стыдясь, извивается, то и дело пытаясь свести бедра, чтобы ну хоть как-нибудь кончить, Дадзай грубо имеет его четырьмя пальцами, своими движениями не позволяя Чуе задуматься о том, откуда у него лубрикант — на весь кабинет, перебивая стоны раздаются пошлые, мокрые хлюпы. — Да вставь ты уже, сука! — сил терпеть болезненное возбуждение просто нет. Он готов уже на все, только бы ощутить наполненность. Вспомнить, как это в полной мере насладиться, тем, как в тебя вколачиваются, периодически кусая, царапая, щипая; то совсем останавливаясь, то не позволяя и вдохнуть лишний раз, то двигаясь до ленивого медленно, плавно, мучительно сладко. — Нет… Не так, милый Чуя-чан, — у самого аж голос дрожит, но терпит, издевается. Давно избавился от одежды и сейчас захлебывается ощущением горячего тела под собой, потирается своим членом и член Накахары, готов кончить, как подросток лишь от этого. — Учитель Дадзай, — всхлипывает, сжимая плечи Осаму, жмурясь, все стараясь поглубже насадиться на пальцы, выгибаясь в пояснице так, чтобы Дадзай ещё хоть раз задел простату. Накахара хочет вновь почувствовать краткую судорогу до звёздочек в глазах. — Я плохо слышу, — Осаму хочет выть не меньше Чуи, но мучает обоих. Чем дольше ожидание, тем сладостней финал. Вынул пальцы из растянутой, мягкой, готовой принять член дырочки, легонько касается припухших, влажных от смазки краев. — Учитель Дадзай, возьмите меня, — скулит, унижается, идёт на поводу, но слишком голоден, чтобы задумываться о последствиях. Накахара кончает, едва Осаму перестает пережимать основание его члена и входит в него, резко, сильно и, не давая привыкнуть, начинает буквально втрахивать его в стол, покрывая узкую, крепкую грудь поцелуями-укусами, царапая бледные бедра. Чуя тонул в этих ощущениях. Не в силах сфокусировать взгляд, просто прикрыл веки, отдаваясь на волю случая — Дадзая, постанывая, иногда срываясь на бесстыдные крики, царапая спину Осаму — давно содрав бинты. Из последних сил поднявшись, впивается грубым, собственническим поцелуем в губы и это становится для Дадзая последней каплей. С гортанным стоном, прижав Накахару к груди так крепко и бережно, словно Чуя — самое дорогое, что есть в его жизни, он кончает тихо, почти жалостливо прошептав на покрасневшее ушко: «Я люблю тебя». — Я знаю, придурок… Не отпускай меня, давай немного полежим… — Как скажешь, слизняк… — Завались, скумбрия… Ко всему привыкшая охрана равнодушно смотрела в стену напротив. Они ещё Мори не говорили, что в кабинете нет звукоизоляции — он не спрашивал — а им плевать, они охрана, не их дело кто кого куда в какой позе и с какими звуками.