we have a dream

      Озаки провела рукой по кровати, будто пытаясь найти кого-то. Потом она сонно приоткрыла глаза, едва заметно щурясь из-за солнца.       И улыбнулась.       Акико даже в выходные просыпалась слишком рано. Не стесняясь своей наготы — Коё знала, что в этом частично была и ее заслуга — она сидела на табуретке и что-то писала. Спина Ёсано была необычайно прямой, а плечи — заметно расслаблены.       Уже не пересчитать те ночи, когда Озаки припадала губами к этим плечам, сквозь сон притягивая возлюбленную ближе. Акико часто вздрагивала во сне, но никогда не рассказывала Коё о том, что ей снилось — наверняка боялась потревожить.       Пусть обеим было что скрывать, это никогда им не мешало быть счастливыми рядом друг с другом.       Поднимаясь с постели, Озаки подхватила чужую рубашку с кресла, небрежно накинув её на плечи. Та была велика обеим девушкам и явно принадлежала прежде какому-то мужчине — Акико никогда не рассказывала о том, как живет в то время, когда Коё пропадает из её жизни на пару дней/недель/месяцев, возвращаясь каждый раз еще более печальной, чем прежде, с потухшим взглядом и с опущенными уголками губ.       Важным было лишь то, что иногда они могли быть вместе: забывая о работе, о своем долге. Это хрупкое и такое важное сейчас было единственным островком счастья и надежды в бушующем океане их страшных жизней. Озаки каждый раз возрождалась подобно фениксу, чувствуя Акико рядом — пусть они были слишком разными и стремились в жизни к совершенно противоположным целям, только рядом друг с другом они действительно начинали жить. И, обнимая Ёсано со спины так крепко, насколько это было возможно, Коё целовала её теплыми губами куда-то в загривок. Ей нравилось ерошить темные и вечно прямые волосы носом, нравилось чувствовать родной и такой знакомый запах лаванды и пряностей. Акико расслабленно откинула голову на чужое плечо, едва заметно улыбаясь и подставляя шею новым поцелуям.       — С добрым утром, — шепчет Озаки, прежде чем ласково коснуться губами выпирающей косточки ключицы, провести кончиком носа по этой чудной впадине сразу после нее. Вечерами ей больше нравилось целовать яремную ямку, чтобы ощущать, как Акико шумно дышит и, вздрагивая, требовательно притягивает её за плечи ближе.       — Теперь точно с добрым, — Ёсано улыбается по-солнечному открыто, разворачивается на табуретке и тянет Коё к себе за талию, будто приглашая забраться на колени. Озаки выгибает тонкую бровь, чувствуя ответный поцелуй девушки где-то в районе ребер и сопровождающее его мягкое поглаживание рукой в области своей лопатки. И сдается. Только садится не на предложенные колени, а встает на свои, утыкаясь подбородком в чужое бедро и обнимая Ёсано за голени.       Закрывая на мгновение глаза, Коё наслаждается солнцем, греющим даже через стекло, и медленными прикосновениями к своим спутанным волосам, когда Акико неторопливо их перебирает, чуть массируя кожу головы. От таких прикосновений — родных и до дрожи нежных — сердце девушки гулко стучит в груди, распирая грудную клетку. Озаки даже дышит теперь шумно и возбужденно. Утро начинается правильно.       — Ты сводишь меня с ума.       Акико смеется, наблюдая, как Озаки стремительно поднимается. Секунда, и та притягивает её к себе за запястья. Есть что-то до дрожи приятное и волнующее, когда от нежности Коё набрасывается на нее с жадностью дикого зверя, утаскивая от стола в ворох простыни, когда Коё каждый раз начинает покрывать кожу поцелуями и помечать прикосновениями, когда Коё что-то сбивчиво цитирует (Акико знает, что это её стихи) между ласками, властно перехватывая руки Ёсано.       В эти секунды мир для Озаки сжимается до одного человека. И Акико как никто другой знает это, притягивая её к себе за подбородок для долгого и нежного поцелуя.

У нас с тобой будут все океаны, все звёзды и радуги. В горе и в радости мы будем вечно вдвоём, И мы умрём в один день, взявшись за руки, Не пожалев ни на миг ни о чём. Fleur — Эйфория