Помашите живым ручкой!

Сколько раз тяжелые колеса проехались по Майклу? Хорошо, если два — если три и больше, речь идет о форменном садисте. Жизнь повисает в воздухе, и Майкл не рассчитывает прикоснуться к ней даже кончиком пальцев. Не рассчитывает по ряду причин: сломаны руки, сломаны ноги, в ушах смешно булькает кровь. В голове хрустит тысяча совсем не детских мыслей. Ребенок умер окончательно и бесповоротно, поцелуй в лобик тут не поможет. Сверху воют сирены и перешептываются незнакомые голоса. Это гнев господень и ангелы? Нет, это полиция и зеваки. Самые впечатлительные нарушают приказ и пытаются с помощью салфетки поправить кошмар на разбитом лице. Не выходит, тут нужна салфеточная фабрика, а лучше чудо и отсос. Небо — вот и все, что Майкл видит, люди как будто просвечивают и больше не имеют значения. Один из таких «неважных» закрывает Майклу глаза, так что облака становятся недоступной роскошью. Майкл бы предпочел видеть, как его тащат по земле незнакомые люди и загружают в машину. Он бы предпочел видеть себя, а не чувствовать. Руки болтаются на сухожилиях, которые оказались крепче костей. В кромешной темноте и так достаточно страшно, звук рвущейся плоти, скрип костных осколков нисколько не скрашивает ожидания. С ударами быстро приходится смириться — их слишком много. Пока перекладывают с места на место, точней перекидывают, шея проворачивается по невообразимой траектории. Это детей носят на руках как драгоценность, со взрослыми трупами не церемонятся. Майкла, скорее всего, ждет закрытый гроб. Сколько ему было? Пять или около того… Но смерть накинула пару десятков без разрешения. Теперь умолять и плакать не хочется, да и кого умолять? Тела, лежащие по соседству? На земле принято складировать-коллекционировать отработанный материал. Приводить в порядок мусор, расфасовывать и упаковывать по красивым упаковочкам. С Майкла срезают одежду, запах резиновых перчаток пробивается сквозь плотные сгустки крови. Тело буквально закупорено бурыми комочками, их приходится вымывать теплой водой. Быть мертвым и чистым на порядок комфортней, чем мертвым и грязным. Надежда — это даже не цветочки. Это семечко под землей, которому не суждено прорасти. Исчезает губка, исчезает нежность — доброта была то ли временной, то ли случайной. Когда что-то острое начинает резать кожу, Майкл с любопытством фиксирует все оттенки посмертной боли. Ночь бесконечна, и каждый надрез становится чем-то вроде ступеньки в ад. Нет милосердных ангелов, нет злорадствующих демонов. Есть только одиночество, и Майкл уверен: руки в перчатках намеренно перебирают внутренности с таким занудством. Может, сердце и не билось, но ему место в груди! В груди, а не на столе рядышком. Зачем руки это делают? Зачем перебирают его по винтикам? Неужели догадываются, что внутри еще что-то теплится и живет? Искромсанное тело так себе пристанище, но душа цепляется за него и отцепляться не собирается. Поможет только кремация. Тело вычистили, как индейку на день благодарения, и оставили замерзать, даже не укрыв простыней. Майклу кажется, он видит себя снаружи и изнутри, всей кожей. Он любуется трупными пятнами и упивается привкусом начинающегося разложения. Внутренности, собранные в кучу, вернули хозяину. Просто втолкали в грудную клетку пакет с многострадальным сердцем и прочей аппетитной требухой. Если бы Майкл мог говорить, он бы заметил, что это не гуманно… Проходит день, проходит целая вечность дней. Бесхозное тело забирают власти города, и церемония похорон более чем скромна. Из присутствующих только священник и несколько инициативных прихожан. Майкл не может думать о религиях, потому что теплый воздух и солнце сделали свое грязное дело. Если повезет, криво наложенные швы выдержат, в противном случае Майкл станет человеческой бомбочкой. Инициативные прихожане сделают выводы и не будут ходить на похороны незнакомцев. Лучше бы священнику заканчивать службу, лучше бы им побыстрей закинуть тело в яму и разойтись по домам как ни в чем ни бывало, пока под землей взрывается сердце пятилетнего Майка Лэнгдона. *** Черви — вот о чем стоило волноваться. Маленькие скользкие создания, им ничего не стоит обойти систему безопасности даже самого элитного гроба. Сколоченный из не пойми чего ящик для червей лакомый кусочек. Майкл для них просто десерт на блюдечке. Под землей приходится менять некоторые взгляды на мир флоры и фауны. Например, черви — это всегда громко, быстро и беспощадно. Маленькие обжоры, они остервенело ползут, выискивая на этот раз не изъян в дереве, а изъян в плоти. Благо там, наверху, постарались и Майкл теперь одна большая прорезь, сшитая впопыхах. Сложно сказать, когда именно тело превращается в столовую для разного рода подземных стервятников. Их много, и жрут они с завидным аппетитом. Можно подумать, Лэнгдон — их первая добыча за много тысяч лет и съесть его — дело принципа. Майклу больше не пять, ему даже не пятнадцать, он чувствует себя истлевающим стариком, неспособным умереть. Вместо червей мозг пожирает правда, самая страшная правда. Там, наверху, всем конец. Они составят Майклу компанию, очень скоро, это дело десятка лет? Сотни лет? Неважно, компания подобралась замечательная, в бридж не сыграть, конечно, но конца света они дождутся. Смирение приходит не вовремя, потому что звук, идущий откуда-то из недра земли, либо принадлежит кротам, либо… Гроб двигается наверх, чья-то рука вытягивает магнитом обратно, к солнцу, попутно разбирая его по щепкам. Странно, без уродливого ящика, обитого дешевой тканью, Майклу холодно. Без червей на коже Майклу одиноко. Мертвякам вроде него нечего возвращаться, некуда, но руки, почувствовав силу, гребут землю. От напряжения пакет внутри лопается, и это останавливает процесс. Нет, просто замедляет. Лишенное гниющего балласта, тело принимается за работу с удвоенной силой. Зияющая внутри рана забита грязью, ребра беспомощно болтаются. Боль воспринимается как неотъемлемая часть жизни. Когда рука проваливается в пустоту, а до носа добирается запах свежего воздуха, все становится неважным. И кто вообще говорил о вечности под землей? Скажем вечности нет. Лежать на газоне и скулить — плохая идея, но язык не слушается. Горло забито ползучими тварями, и отплевываться от них тяжело. Со стороны Майкл похож не на страшного зомби, а на большого блюющего кота. Майкл бы позвал на помощь, он бы попросил вшить в себя новый мешок, потому что стоять на ногах невозможно. Новых внутренностей не достать, они вывалились по пути наверх и смешались с землей. Может, время там, под землей, действительно идет иначе, но не получается вспомнить, что такое быть маленьким, что такое быть рассеянным. Не хватает только вечно недовольных призраков и их нравоучений. Роз на кладбище в достатке — правда, запаха почти нет. Человечина, наверное, удобрение так себе, то ли дело крысы, зайцы, кошки… Больше нет нужды бегать за людьми вроде Констанс. По-хорошему или по-плохому — с людьми пора кончать.