kiss me or kill me.

Жестокий мир, в котором убить тебя может любовь. Иронично. Как говорится в сказках: любовь исцеляет. Однако на деле она лишь заставляет тебя харкаться кровью, в которой утопают ненавистные розовые лепестки. Сонхва всё своё детство и юношество надеялся на то, что никогда не будет стоять в собственной ванной комнате, склонившись над белоснежной раковиной, и задыхаться в приступе кашля, окрашивая воду из крана в бледно-красный цвет. Однако Пак сплёвывает кровь в раковину и, наконец, поднимает взгляд, устремляя его на собственное отражение. Красные глаза, в уголках которых скопились слёзы, незаметно появившиеся от сильной боли; выкрашенные в белый волосы, растрёпанные после сна; ярко выраженные скулы, о которые, кажется, можно порезаться, и тоненькая багровая ниточка слюны, тянущаяся от нижней губы. Привычная утренняя картина, как уже успел заметить Сонхва. Всё тело безумно болит. Паку даже кажется, что он рёбра себе переломал, пока кашлял. И, честно, он даже не удивится, если на самом деле так оно и есть. В коленях чувствуется слабость, из-за чего ноги подкашиваются и грозятся сложиться пополам, роняя обессиленное туловище на кафель. Сонхва смывает капли крови с бортиков раковины и хватает зубную щётку с тюбиком мятной пасты, выдавливая немного на мягкие щетинки. Во всех сказках и рассказах родителей любовь между соулмейтами описывается, как нечто светлое, тёплое, нежное. В двух словах — прекрасное чувство. Сонхва мечтал повзрослеть, чтобы, наконец, в один из дней увидеть на безымянном пальце левой руки имя своего соулмейта, которое татуировкой останется на всю жизнь. Пак и сейчас хочет найти соулмейта. Но не для того, чтобы предложить ему жить вместе, бок о бок, долго и счастливо, а для того, чтобы набить ему морду за то, что не дождался его и построил отношения с другим, заставив при этом Сонхва каждый чёртов день видеть на своей раскрытой ладони раздражающие розовые и белые лепестки, перепачканные в его, Пака, крови. — Опять решил заделаться супер художником и вместо полотна используешь нашу раковину? — Сонхва недовольно прикрывает глаза, не оценив шутку вошедшего друга. — Я, конечно, понимаю, что твои таланты рвутся на свободу, но раковина-то тут причём? — Ёсан, — Сонхва тяжело вздыхает, — ты серьёзно решил, что пошутить в данный момент это хорошая идея? Если да, то ты идиот, и мне жаль, что ты являешься моим лучшим другом, — Пак сплёвывает вспенившуюся зубную пасту и наклоняется к мощной струе воды. — Я на сто процентов уверен, ты рад тому факту, что я твой лучший друг. Потому что я делаю твою жизнь намного лучше, — Ёсан встаёт рядом с Сонхва, двигая его толчком бедра, на что Пак лишь усмехается. — Согласись. — Ага. Мечтай. На самом деле, Ёсан прав: он делает жизнь Сонхва лучше. Находясь с ним, Пак забывает о дурацкой крови, о ненавистных цветах и о предателе-соулмейте, за что он безмерно благодарен Кану. Ёсан вечно переводит болезнь Сонхва в шутку, от чего тот злится, быстро вспыхивая и медленно остывая, но Пак не знает, как бы чувствовал себя, не будь лучшего друга рядом. Друзья, к сожалению, от ханахаки не избавляют, но Сонхва может поклясться, что Ёсан его словно вылечивает, делает болезнь не такой яркой и невыносимой. — Знаешь, странно, что имя твоего соулмейта ещё не появилось на пальце. — Мне ещё нет двадцати, так что вполне возможно, что я не доживу до появления метки, — Сонхва смотрит на Ёсана в отражении зеркала и смеётся, когда тот закатывает глаза. — Ты тоже ещё о своём истинном не узнал. Наверное, мы с тобой одни такие заторможенные. — У Чонхо ещё нет имени на пальце, и у Сана с Минки тоже. Так что нет, не мы одни. Но на самом деле, — Сонхва вопросительно выгибает бровь, встречаясь взглядом с Каном, наблюдая за тем, как тот подходит и тянется за полотенцем, — мне не так важно, чьё имя окажется на моём пальце. Я люблю Чонхо и почему-то на сто процентов уверен, что он и есть мой истинный. — Хм, — Сонхва опережает друга, перехватив полотенце и отведя руку в сторону. — А что, если нет? — Значит, у моего соулмейта ханахаки, и ему очень не повезло. Или же он тоже встречается с кем-то и ему плевать, как и мне, — Пак кидает полотенце в лицо смеющегося друга и дёргает ручку двери, дабы покинуть ванную комнату. — Бессердечный грубиян.

*****

Сонхва ненавидит институт почти так же, как и свой кашель. Особая ненависть к этому месту у него вспыхивает, когда он во время очередного приступа бежит в туалет, по пути встречаясь с преподавателями и студентами, чьё любопытство бьёт через край. Все они жалеют, спрашивают, всё ли в порядке и не нужна ли помощь. А ему не нужна помощь. Ему нужно найти соулмейта, пока он не умер смертью, о которой даже думать стыдно. — Если я сегодня усну на лекции по философии, сонбэнним меня расчленит или пустит мне пулю в лоб? — Ёсан в очередной раз зевает, прикрывая рот кулаком, и, встряхнув головой, дабы отогнать сон, вновь устремляет взгляд в учебник. — Знаешь… — Что бы он ни выбрал, я ему помогу, — Чонхо подходит слишком не заметно, из-за чего Пак даже пугается немного, но всё равно приветливо улыбается, слабо махнув ему рукой. — Потому что я заебался писать за тебя лекции. — Ох, ты можешь развесить объявления по институту и отдать меня в добрые руки, — Ёсан забавно вытягивает губы и прикрывает глаза, получая поцелуй от Чонхо. У Сонхва от этой картины лезет улыбка на лицо. Грустная, а не счастливая. Ему бы определённо хотелось так же, ему завидно до чёртиков и немного обидно. Что-то вновь начинает колоть сердце. И не иголками, а тупым ножом, остриё которого вонзается глубоко в безобидный орган и выкручивается в разные стороны, делая так больно, как не было никогда раньше. У Сонхва перехватывает дыхание, но не из-за подступающего кашля — из-за боли. Из-за грёбаной боли, которая сковывает грудную клетку всё сильнее и сильнее. Пак накрывает область сердца ладонью и зажмуривает глаза до звёзд перед ними, не понимая, в чём, чёрт возьми, дело. — Что такое? — Ёсан вскакивает с места, как ужаленный, подлетая к Сонхва и обнимая его за плечи рукой. — Приступ? Снова? — Успокойся. Всё нормально, — пытаясь восстановить дыхание, негромко говорит Пак. И не врёт: сердце и правда перестало болеть, а кислород вновь поступает в лёгкие без каких-либо препятствий. Вот только что это за чертовщина — он понятия не имеет, потому что такое с ним впервые, и от этого не по себе. — Может быть, тебе домой? — Чонхо поджимает губы и резко устремляет взгляд в потолок, когда в ушах неожиданно для всех раздаётся звонок, зовущий на пары. — Я в порядке, — сухо, и немного хрипя, бросает Сонхва и поднимается со стула, быстро моргая глазами, чтобы «стряхнуть» с себя головокружение. — Встретимся во дворе после пары? — Да, но, — Ёсан боязливо щурится, ничего толком не понимая, и недовольно смотрит в спину уходящему Сонхва, который слегка пошатывается, делая мелкие шаги вперёд, — точно всё в порядке? Может быть, тебя проводить нужно? — Не усни на паре, Ёсан. Думаю, сонбэнним тебя всё-таки расчленит, — Пак ускоряет шаг, стараясь как можно быстрее скрыть себя от взглядов друзей, у которых слишком много вопросов. А у Сонхва на них нет ни одного ответа.

*****

Погода шикарная, Сонхва такую любит. Лёжа на мягкой траве, он обо всём забывает. Кладёт руки под голову, закрывает глаза и ни о чём не думает, слушая звуки природы, голоса однокурсников и разговоры сидящих рядом Ёсана и Чонхо, в подробности которых он старается не вдаваться. Мысли о сложной жизни преданного (во всех смыслах этого слова) соулмейта уходят на задний план, а тело расслабляется. Такие моменты Сонхва ценит, потому что ощущает себя свободным, а свобода — единственное, чего он так желает. Находясь в плену болезни, которая может в любой момент убить тебя, сложно думать о чём-то хорошем, о чём-то кроме бледно-розовых лепестков. Сложно не вспоминать о том, какой всё-таки хорошей была жизнь до этого дерьма. Сложно не осознавать, каким ты был идиотом, раз жаловался на то, как «хуёво» ты живёшь… Всё ломается с первым раздирающим горло кашлем. Внутри всё трескается и ты готов молить о пощаде сразу всех: и Бога, и Сатану, и того же самого соулмейта, имя которого ты даже и не знаешь. С которым ты и вовсе не знаком. А может, и знаком, но только не догадываешься об этом. — Сложный день. Мне не нравится, — зевая, тянет Ёсан и тычет пальцем в бок Сонхва, из-за чего тот недовольно шипит. — Не спи, ещё две пары. — Ты портишь моё настроение. Снова, — Пак нехотя поднимает туловище, опираясь на локти, но резко падает обратно на спину, чувствуя ломящую боль в левой руке, и охает от неудобного приземления. — Это кара за твоё плохое отношение ко мне, чувак, — Кан негромко смеётся, хлопая Сонхва по бедру ладонью. Но улыбка с лица пропадает, когда он понимает, что Паку не смешно ни капельки. — Сонхва? Ёсан зовёт его, но Сонхва ничего не слышит: в ушах как будто вакуум образовался, который мешает звукам добраться до слуховых рецепторов. Тело сковывает, и боль пронизывает его, словно острая катана, находящаяся в руках искусного самурая. Сонхва чувствует, как левая рука, передавшая боль всему телу и внутренним органам, немеет, и он готов поклясться, что не чувствует её совсем. Это не сравнимо с тем, что он ощущал ранее. Это что-то сильнее, что-то, что ломает все кости разом. Паку жарко и душно, вновь нечем дышать, а к горлу подкатывает что-то густое и липкое. Оно раздражает нежные ткани, щекочет и заставляет Сонхва скрутиться на земле, отдаваясь целиком и полностью приступу кашля. Пак уверен, что пугает всех вокруг своими хрипами, стонами и кровью, летящей изо рта, пачкающей зелёную траву. Но ему плевать абсолютно, он ничего не может сделать, потому что его всего трясёт и долго не отпускает. Тело покрылось холодным потом — Сонхва чувствует это и закрывает глаза. Боль постепенно уходит и становится проще дышать, с губ срываются последние стоны, а на землю летит кровавая слюна с окрашенными в ярко-красный цветками. — Чёрт, друг, да что с тобой творится сегодня? — Ёсан кладёт руку на заднюю часть шеи Сонхва и слегка сжимает кожу в попытках привести друга в чувства. Пак часто дышит, стараясь хоть немного восстановить сбившееся к хренам дыхание, и тупит взгляд в красные пятна на траве. До мозга вдруг доходит причина всего происходящего и она выбивает из колеи. Сонхва резко вскакивает на ноги и, не отвечая на вопрос Ёсана, бежит прямиком в здание университета, боясь взглянуть на левую руку, что недавно разрывалась болью. По пути он почти молится за то, чтобы в уборной никого не было, потому что делиться с кем-то своей болью, злостью и переживаниями ему очень не хочется. Распахивая дверь в туалет, Сонхва осматривается, облегчённо выдыхает, замечая, что в помещении никого нет, и проходит внутрь, попутно вытирая жутко вспотевший лоб ладонью. Пак смотрит на своё отражение, параллельно открывая кран, и облизывает губы, собирая остатки крови языком. Сонхва безумно страшно и не менее волнительно, поэтому он оттягивает момент как только может. Но смотреть на себя в зеркале до тошноты больно и противно. Измученное выражение лица, красные глаза и опухшие губы вызывают жалость к себе, а Сонхва этого терпеть не может. Пак делает глубокий вдох, наполняя недавно пострадавшие лёгкие кислородом, и закрывает глаза, сжимая веки так, что голова кругом идёт и звёзды плывут. А после резко распахивает их, опуская взгляд на пальцы левой руки. На безымянном — аккуратно выведенное чёрными чернилами имя. Изящная матовая надпись точно под кожей огибает палец подобно кольцу. Словно её вбил какой-то профессиональный тату-мастер, потративший на это уйму сил и содравший за свой труд кучу денег. Сонхва отдал бы ещё больше, дабы свести эту чёртову надпись, что уже бесит, хотя появилась совсем недавно. У него мелко дрожат губы, а пальцы противоположной руки сами тянутся к чужому имени на грубоватой коже, касаясь его подушечками и обводя каждую буковку точно по контуру. Слова выглядят эстетично, но сердце пропускает удар, когда до Сонхва доходит, чьё имя они отображают. Пака бросает в жар. Он отскакивает от раковины, ударяясь спиной о поверхность стены, и закрывает глаза, медленно опускаясь на холодную плитку пола и прикрывая рот ладонью. — Этого не может быть. Нет, нет, — словно мантру повторяет Сонхва, но где-то в глубине понимает, что это не поможет. Он чувствует, как на глаза наворачиваются слёзы, пытающиеся пробиться через сомкнутые веки, и даже больше не сопротивляется: даёт волю эмоциям. По щекам скатываются кристаллики слёз, а к горлу подкатывает что-то обжигающее. Уже не кровь. Истерика. Сонхва хочется кричать, рвать своё горло на клочья: хуже уже, кажется, не будет. Метка истинного всё маячит перед глазами именем лучшего друга, о котором думать, как о ком-то большем, просто стыдно до жути и больно невыносимо. Грудную клетку словно сжимают в тисках, а от жжения в горле хочется избавиться кашлем. Однако становится только хуже, и Пак начинает вновь задыхаться. Уже не в крови. В слезах. — Сонхва? С тобой что? — Сонхва плохо понимает, чей голос раздаётся в стенах мужского туалета, но поднимать голову и смотреть красными, заплаканными глазами на вошедшего жуть как не хочется. — Ты слышишь меня? Он слышит. Слышит ненавистные нотки жалости в чужом голосе, от которых блевать хочется. О чём он только думал, когда давал волю чувствам и эмоциям, прекрасно понимая, что любой может увидеть его здесь. Бедный, несчастный в глазах всех знакомых Сонхва, зарёванный, сидит на полу санитарной комнаты рядом с всё ещё неизвестным парнем и буквально рвёт на себе волосы в истерике. Казалось бы, пасть ниже невозможно, ведь дальше только дно. Но Сонхва пробил это дно прямо сейчас, ощущая, как прохладная ладонь какого-то студента или, быть может, молодого преподавателя ложится на его лоб. — Ты весь горишь. У тебя температура, наверное, — вновь раздаётся знакомый голос над ухом, и Пак нехотя открывает глаза, поднимая взгляд на студента и всматриваясь в его обеспокоенное лицо. — Сан, — облегчённо произносит Пак и немного успокаивается, когда в ответ видит лёгкую улыбку Сана, убирающего влажные белые пряди со вспотевшего лба Сонхва. — Я думаю, тебе нужно домой. Я могу подбросить тебя. И… что случилось вообще? — Сонхва усмехается, прокручивая в голове свой ответ на вопрос Чхве, и думает, что будет намного лучше, если он его не озвучит. — Это не важно. Отвези меня, пожалуйста, домой, — Пак кладёт ладонь на плечо кивающего головой Сана и, опираясь на него, поднимается с пола, слабо — скорее, показательно — отряхнув брюки. — Но мне нужно сначала предупредить кое-кого о том, что я не приду на пары. Предупредить своего соулмейта… Чёрт… Точнее, лучшего друга. Сонхва хочется вновь упасть на пол и завыть волком, потому что теперь жизнь станет ещё хуже, ещё сложнее. А лучший друг, который всё время отвлекал от боли и плохих мыслей, будет делать ещё больнее, являясь их причиной. Пак тянется к телефону в кармане брюк, но вовремя одёргивает себя, понимая, что сейчас он не в состоянии говорить с Ёсаном: ему нужно отдохнуть. Сонхва прикрывает глаза, делая глубокий вдох, и хватает сумку с пола, пулей вылетая из туалета и оставляя ошарашенного Сана позади.

*****

В комнате стоит неприятный сигаретный запах и серый дым, в котором буквально утопает Сонхва. Между указательным и средним пальцами аккуратно лежит пятая или десятая — Сонхва уже сбился со счёта — сигарета из недешёвой пачки. Пак задевает ногтем большого пальца фильтр, скидывая пепел в почти полную окурками пепельницу, и облизывает пересохшие губы. В голове какая-то каша из мыслей об истинном и его метке, приправленная воспоминаниями о былой лучшей, как всегда казалось Сонхва, дружбе с Ёсаном. Странно, думает Пак, что кашель не усиливался, когда тот был рядом, а мысли о друге сейчас не вызывают приступ, и именно поэтому он решает насладиться этой возможностью сполна. Сонхва делает глубокую затяжку, чувствуя, как неприятно стало жечь в глотке, и прикрывает глаза, выпуская светло-серый дым изо рта. Ему нельзя курить: так сказал врач. Хотя Сонхва и сам сигареты терпеть не может, потому что ненавидит этот оседающий на языке вкус никотина, который смешан, наверное, со всей таблицей Менделеева. Он ненавидит этот ужасный запах табака, которого даже табаком-то сложно назвать. Он ненавидит возмущения Ёсана в свою сторону, ведь у него астма и сигаретный дым для него является синонимом к слову «мучения». Наверное, именно из-за последнего он бросил. Ради друга. Пак горько усмехается и вновь подносит сигарету к губам, затягиваясь ещё сильнее, до жгучей боли и плывущих звёзд перед глазами. Как ни странно, но только сейчас Сонхва начинает понимать свою довольно интересную реакцию на отношения Ёсана и Чонхо: он не просто завидовал — он ревновал. В этом и кроется причина грусти, плохого внутреннего — во всех смыслах этого слова — самочувствия. Но он никогда не думал об этом и даже не собирался думать, ведь это позор — допускать мысль о том, что твой лучший друг — не просто друг, а ещё и тот, кто должен быть с тобой до конца, в радости и в горе, в богатстве и бедности как истинный. Как соулмейт, дарованный человеку судьбой. Однако судьба, кажется, поиздевалась над Сонхва и даровала ему боль. Много боли. И он этот «подарок» с превеликим удовольствием вернул бы обратно в магазин, запретив себе даже думать о том, что можно забрать его себе снова. Пак теперь понимает, почему жалость своего друга, направленная в его сторону, считалась вовсе не жалостью — заботой и только. С Каном было всё как-то по-другому: он успокаивал, расслаблял, помогал не наложить на себя руки тем, как он вёл себя с Сонхва; находился рядом во время приступов, поглаживая светлую макушку всегда тёплой ладонью. Где-то внутри снова всё связывается в тугой, неприятный узел, который тянет так сильно, что хочется вырвать его из себя. Желательно с корнями, которые это дурацкое чувство уже успело пустить. В глазах мутно, собственно, как и в сознании, и Сонхва думает, что стоит заканчивать с курением. Думает и тянется к пачке за новой порцией никотина, не обращая внимания на трезвонящий сбоку телефон. Возможно, это звонит Сан, который привёз его домой меньше часа назад, а сейчас волнуется. А может, это Ёсан, который понятия не имеет, где сейчас Сонхва и что с ним вообще. Пак не знает наверняка, но забивать голову лишними мыслями не собирается. Он впервые в жизни думает пожалеть себя. Керосиновая зажигалка, когда-то подаренная Ёсаном, вновь щёлкает и показывает красивое пламя, на которое засматривается Сонхва. В голове, как нарочно, всплывает тот самый день, когда Кан подарил ему эту глупую, но до жути ценную железку. Тоскливая улыбка лезет на лицо, а глаза начинают слезиться то ли из-за яркого огонька зажигалки, то ли из-за воспоминаний, которые как специально задевают за живое. Сонхва не знает, как и что будет дальше. Не знает, что ему делать с меткой и как её закрывать. Не знает, что говорить Ёсану, а самое главное — как вести себя теперь с ним. «Умер из-за того, что лучший друг нашёл себе парня» Сонхва смеётся. Истерика, наверное, но ему всё равно. Он просто смеётся, закрывая крышкой зажигалку и откидывая её в сторону. Пак падает спиной на подушки, затягивается и смотрит на пепельный кончик сигареты. «Всё будет хорошо» — Сонхва! — как-то слабо доносится откуда-то голос Ёсана. — Ты что, совсем сдурел? Сонхва медленно открывает глаза и чувствует себя новорождённым, потому что нихрена не видит и не понимает. В комнате кто-то бегает туда-сюда, кажется, открывая окна. И Пак догадывается, что это Ёсан. Ёсан, который ничего не знает. Ёсан, который наверняка думает, что Сонхва сбежал из-за очередного приступа. Ёсан, который теперь будет считать Сонхва идиотом, хотя на самом деле… Хотя на самом деле, так оно и есть. — Вставай. И отдай мне уже эту дрянь! — Кан вырывает сигарету изо рта Сонхва и тушит её в пепельнице, слабо хватая друга за плечо и таща его на себя. — Тебе нельзя курить, а ты ещё и уснул с сигаретой в зубах. Ты мог устроить пожар. Тут всё могло загореться, и ты бы сгорел заживо. Тебе что, жить надоело? — Что ты так кричишь? У меня голова болит, — Сонхва быстро моргает глазами, дабы избавиться от мутной плёнки перед ними, и, прочищая горло, встаёт с кровати. Все конечности затекли, и Пак, проходя мимо Ёсана и слегка задевая его локтем, решает размяться, наплевав на лёгкое жжение в груди. «Сигареты дают о себе знать» — Ты не понимаешь? Ты мог умереть, — как ребёнку объясняет, точнее, пытается объяснить Кан, но Сонхва его не слушает, а только высовывается в окно и, прикрыв глаза, разминает шею. — Ну, не умер же. К сожалению, — возможно, Сонхва мог бы продолжить свою речь, если бы Ёсан не дёрнул его резко на себя и не впечатал в ближайшую стену спиной. — Тебе твоя болезнь мозг сожрала? Что ты несёшь вообще? — Ёсан хватает Пака за грудки и ещё раз припечатывает того к стене, делая это сильнее, чем в прошлый раз. — Что хорошего в твоей смерти? — А что плохого? — кричит, еле сдерживая слёзы, рвущиеся наружу. Кан прижимает крепче к стене, сильно сжимает в кулаках майку на груди Сонхва и злится ещё больше, когда слышит вопрос друга. — Я всё равно сдохну скоро. У моего соулмейта есть любимый человек, и я ему в качестве парня нахуй не нужен. — Да плевал я на твоего соулмейта! — Ёсан так же повышает голос, слыша, как он хрипит. Смотрит в глаза Сонхва и, кажется, тонет в море боли в них. На него смотреть страшно, поэтому он опускает взгляд на дрожащие приоткрытые губы, стараясь сконцентрироваться на чём-то кроме боли, зараждающейся в собственной груди и отвлекающей от ценных мыслей в голове. Кан вздыхает и смягчается, понимая, что криком он сделает только хуже, а Сонхва нужно успокоить. — Ты мне нужен, понимаешь? Ведь ты мой лучший друг, чувак. Сонхва задерживает дыхание в попытке переварить услышанное. Мозг прокручивает слова Ёсана несколько раз, не делая паузы, хотя Пак в них безумно нуждается. Сердце пропускает удар снова и снова, а Сонхва старается держать себя в руках. Старается реагировать на слова Кана, как на слова друга, а не истинного. Только, кажется, его разум против этого. Иначе, как объяснить вспыхнувшую вдруг в Сонхва злость. — Здорово, — Пак резко отпихивает Ёсана от себя и отходит от стены, расправив смявшуюся майку на груди. Глаза жгут скопившиеся слёзы, а в горле встал неприятный ком, который Сонхва проглотить никак не может, хоть и пытается изо всех сил. — Пойду прогуляюсь. — Сонхва, — Ёсан в прямом смысле слова тормозит Пака, хватая того за руку и заглядывая ему в глаза. В собственных плещется сожаление и, кажется, всё ещё лёгкое непонимание. Сонхва как-то тошно от этого взгляда. — Раз ты так беспокоишься об этом… Твой соулмейт ещё не знает о том, что является им. Поэтому всё ещё может измениться. — Что изменится? — усмехается Пак. — Он бросит своего любимого человека и побежит встречать меня с распростёртыми объятиями? — Возможно. — Ты, наверное, не понимаешь, что несёшь вообще, — Сонхва вытаскивает руку из уже ослабевшего захвата Ёсана и нервно качает головой в знак отрицания слов друга. — Бред. Полнейший бред, — Пак хватает кофту со спинки кровати и, накидывая её на плечи, отходит назад, к выходу из спальни, намереваясь оставить Ёсана одного. — Тебе лучше выйти из этой комнаты на какое-то время. Я не хочу, чтобы тебе было плохо.

*****

— Мне нужен билет на ближайший рейс до Манчестера, — Сонхва зачем-то показывает жестом единицу девушке в кассе, хотя она хорошо понимает корейский язык, несмотря на своё явно европейское происхождение, а затем вяло улыбается, когда та смущённо смеётся. Убежать от своих проблем в другой город — признак трусости. Но улететь от них в другую страну, которая от собственной находится на расстоянии больше пяти тысяч километров, — признак сумасшествия. И Сонхва это прекрасно понимает, но звонок бабушке в Англию уже был совершён по дороге до аэропорта, а приятная на внешность девушка в кассе уже ищет ближайшие рейсы с самым малым количеством пересадок. Пак в другие страны не летал, хотя бабушка звала его на каникулы множество раз. Причина в том, что он терпеть не может долгие перелёты, а с проблемой в виде кашля кровью, смешанной с цветами, лететь становится ещё страшнее и невыносимее. Поэтому он не рисковал. Бабуля в трубке звучала счастливой, и из-за этого рассказывать о настоящей причине перелёта Сонхва не стал, да и та особо не расспрашивала, к его счастью. Пак продумал всё до мелочей, но об одном забыл. Он понятия не имеет, что и как говорить Ёсану, ведь тот обязательно спросит, в чём причина. Рассказать о том, что он является соулмейтом Сонхва и от этого ему ещё больнее? Нет. Он на такое точно не пойдёт, хоть и понимает, что когда-нибудь Ёсан всё сам узнает. Соврать, что исключили из института? Кан не поверит, ведь Сонхва примерный студент, который за всё время своего обучения не пропускал пары ни разу. Хотя пару раз можно насчитать. Из-за болезни. Сказать, что очень соскучился по бабушке, несмотря на то, что она была в Сеуле буквально два месяца назад? Ёсан знает, что они не настолько близки. — Какого чёрта я вообще должен перед ним отчитываться? — фыркает Сонхва и смотрит на работницу аэропорта, которая даже не знает, что на это ответить и должна ли она вообще это делать. — Простите. Это я не вам. Она вновь цепляет рабочую улыбку на лицо и начинает что-то говорить Сонхва по поводу его скорого рейса. Однако в мыслях у него всё ещё витает Ёсан, который будет вновь волноваться и донимать вопросами по возвращении Пака домой. Сонхва даже больно за Ёсана, ведь тот ни в чём не виноват. Он не виноват в том, что нашёл себе любимого человека, которым является не Сонхва. Он не виноват в том, что судьба сделала его соулмейтом своего же лучшего друга. Он не виноват в том, что Пак каждый день задыхается в приступе, вызванном ханахаки. И он точно не виноват в том, что Сонхва сейчас приходится улетать из страны. Ёсан не виноват, потому что не делал всего этого специально, назло Паку. И Сонхва это знает. Обидно будет за Кана, когда тот узнает правду, которая проявится в виде имени Сонхва на его пальце, на месте, где должно быть обручальное кольцо. Но он и улетает лишь для того, чтобы не видеть его мучений и сожалений. Возможно, так Ёсану будет легче перенести такую подкиданную судьбой информацию. Так будет легче им обоим. Сонхва пару раз проворачивает ключ в замочной скважине и дёргает за ручку двери, отворяя её. В квартире свежо, а запаха сигарет будто бы и не было здесь никогда. Из-за этого дышать даже проще. Из спальни Ёсана доносятся голоса, и Пак уверен, что знает, кому они принадлежат. И, кажется, Сонхва поспешил с выводами о том, как легко ему здесь дышится. Кислород так хреново начал поступать в лёгкие, что Паку хочется уехать обратно в аэропорт и ждать свой рейс прямо там, несмотря на то, что до него ещё два дня. — О, смотри, кто вернулся! — восклицает уже спокойный и даже от чего-то радостный Ёсан, хватая Сонхва за руку и утягивая за собой, когда тот всё же решается зайти в спальню к друзьям. — Ты не пьяный? — А должен таким быть? — Сонхва, честно, не понимает, что произошло в их квартире, пока его самого в ней не было. Прошло около двух часов, но Ёсан уже готов прыгать из-за своего изумительного настроения, а вот Паку как-то всё ещё, мягко говоря, не очень. — Не знаю, ты сказал, что прогуляешься. — Прогуляться и напиться это не синонимы, Ёсан. Интересно, чему тебя учили в школе, раз ты этого не знаешь, — Сонхва стягивает кофту, параллельно доставая из кармана билеты на самолёт, и кидает её на кровать, куда приземляется следом. — Я рад, что твоё настроение поднялось. «Конечно» — Если честно, я ставил на то, что ты будешь ходить в паршивом состоянии целый день. Чонхо, ты выиграл, — Ёсан как-то легко и непринуждённо смеётся, протягивая руку Чхве, дабы тот пожал её, а Сонхва выгибает бровь, нервно усмехаясь и так же перебирая билеты в руках. — Что это у тебя? — первым лёгкую нервозность Сонхва замечает нахмуривший брови и вставший со своего места Чонхо. Он, не торопясь, подходит к Паку и тянется к билетам в его руках, захватывая пальцами уголок одной из бумажек. — Ты улетаешь? — Чего? — Ёсан всегда отличался резкостью и не изменят себе сейчас, выхватывая у Сонхва второй билет. — В смысле, ты улетаешь? Какого хрена, чувак? — Я просто… — «захотел съездить к бабушке, потому что соскучился». — И меня… — «попёрли из университета, несмотря на мою успеваемость». — На самом деле… — «ты мой соулмейт, и из-за этого мы страдаем и будем страдать вместе». — Просто хочу отдохнуть у бабушки. — Отдохнуть? — Да. — В Манчестере? Сонхва молчит, хотя понимает, как глупо всё это звучит. — Да какая разница где? Бабушка билеты оплатила, вот я и лечу туда. Мне плевать куда. «Главное, подальше от тебя» — Ты рехнулся, друг, — Ёсан обречённо вздыхает и кидает билеты на кровать, хотя по его взгляду понятно, что он с удовольствием порвал бы их и выкинул в мусорное ведро. Почему-то этот факт греет душу Сонхва и даже заставляет слабо, совсем не заметно улыбнуться. Однако чужое имя на пальце, на которое совершенно случайно падает взгляд Пака, быстро отрезвляет. — А что насчёт института? — пока Ёсан нервно наворачивает круги по спальне, в которой, кстати говоря, становится душновато из-за перенапряжения, Чонхо садится на кровати рядом с Сонхва и, по-дружески поддерживая, кладёт ладонь на его колено. Он бы его даже поблагодарил, но какое-то дурацкое чувство всё ещё сверлит изнутри. Ревность? Пак прямо чувствует, как Ёсан начнёт злиться, когда услышит его ответ, но обратного пути нет. По крайней мере, Сонхва не хочет, чтобы этот путь вообще существовал. — Я ещё не договорился с ректором, но завтра и послезавтра я сдам экзамены досрочно. Ну, я так планирую, а там… В общем, я не знаю, как всё пойдёт, но искренне надеюсь на его понимание. Всё-таки он… — А я вот искренне надеялся на то, что мы настоящие друзья. И зря надеялся, потому что если бы это было действительно так, то ты бы, как лучший друг, посоветовался со мной, как с лучшим другом, — Сонхва в последний раз видел Ёсана таким раздражённым как сегодня, наверное, никогда, и сейчас смотреть на него, пыхтящего от злости, — довольно не обычно и, признаться честно, очень больно. Пак не хотел этого. Он и сейчас не хочет — просто вынужден. — Ты ведёшь себя, как истеричка, Ёсан, — заявляет вдруг Чонхо. — Что такого в том, что он хочет слетать к своей бабушке? — С тобой что-то творится сегодня целый день. И ты не просто так уезжаешь, чтобы, как ты сказал, отдохнуть. Мне-то не ври хотя бы. Сонхва, — не обращая внимания на слова Чонхо, Ёсан присаживается на корточках перед Паком и заглядывает в его глаза. Взгляд у него искренний, родной. Сонхва, кажется, боится расплыться прямо здесь. Ёсан тянется к его ладоням, и Пак резко убирает левую руку: Кан не должен всё узнать. Точно не здесь, точно не сейчас. — Расскажи мне, что произошло? Впервые Сонхва так рад и благодарен подкатывающему кашлю. Стенки горла щекотят тонкие лепестки, Пак, начиная задыхаться, прикрывает рот ладонью и, подрываясь с места, пулей вылетает из спальни в ванную комнату. Сердце колет, лёгкие жжёт, собственно, прямо как и само горло, которое разрывается из-за кашля. Перед Сонхва бесячая картина: белая раковина, покрытая маленькими кроваво-красными капельками в нескольких местах, и скомканные, красивые, но чертовски ненавистные розовые цветы, разбросанные на бортиках. Пак не смотрит на себя в зеркале: он больше не может, ему всё это надоело до жути. Он сплёвывает слюну, наблюдая за тем, как её подхватывает течение, стремящееся в водосток, и набирает в рот воду, желая поскорее избавиться от привкуса крови на языке и губах. Кашель прошёл и освободил Сонхва на какое-то неопределённое время, но ему почему-то всё ещё больно. В горле по-прежнему стоит ком, из-за которого дышать трудно, а лёгкие сжимаются, отказываясь принимать новую порцию воздуха. Однако сейчас всё идёт из головы, и Сонхва больно не физически, а морально, и давится он не кровью, а именно этой болью, которая не хочет отпускать его. Когда-то Ёсан говорил ему, что стоит забыть о своём соулмейте, принять тот факт, что он — не тот, кто будет с ним, и стараться жить, не обращая внимания на ежедневный (если не ежеминутный) кашель. Жить, не думая о смерти, и надеяться на то, что Сонхва вовремя найдёт себе человека, который будет любить его, наплевав на судьбу. Он отчётливо помнит ту его фразу: «Мы сами вершим свою судьбу, и глупая надпись на пальце не будет решать всё за нас». — Это первый и последний раз, когда я тебя послушаюсь, Ёсан, — Сонхва усмехается и дрожащей рукой перекрывает воду в кране. Из спальни Ёсана больше не доносятся голоса, и Пак понимает, что он остался один. Наверное, во всех смыслах.

****

— Спасибо большое, сонбэнним. Бабушке очень нужна помощь и… Если бы дело не было таким срочным, я бы не улетал. Сами понимаете, что значит для меня учёба. — Конечно, Сонхва. Зная твою бабушку, могу сказать, что она и правда могла дёрнуть тебя очень резко. Но ты молодец, что сдал всё разом. Это итог твоего упорного труда. Надеюсь, когда-нибудь Кан Ёсан научится такому у своего друга, — Ким Санхо смеётся так, что вместо глаз две тонкие полоски, и ободряюще хлопает Сонхва по плечу. Он бы тоже посмеялся, но у него рейс через два часа, недовольный таксист, взгляд которого прожигает в его спине дыру, да ещё и Санхо решил напомнить про Ёсана, которого он не видел два дня, потому что тот, обидевшись на Пака, решил пожить у Чонхо. — Да, я тоже, — Сонхва неловко чешет затылок, медленно отступая назад, и улыбается, несколько раз поклонившись ректору. — Мне нужно ехать. Ещё раз спасибо. — Хорошего полёта! И передавай бабушке огромный привет. — Конечно, сонбэнним, — Сонхва разворачивается и почти бежит к такси, облегчённо выдыхая. — Если не умру прямо в самолёте. Водитель такси смотрит на Пака в отражении зеркала заднего вида и хмурится. Сонхва подумал бы, что у него что-то с лицом или волосами, если бы не вспомнил, что таксист ждёт его около получаса. И поэтому он считает, что лучше быстро объяснить всё и извиниться: — Извините, пожалуйста, что задержал вас. Просто у меня ректор очень разговорчивый, а я… — Едем куда? — мужчина закатывает глаза и заводит двигатель, явно давая понять, что разговаривать с Сонхва он не собирается. — В аэропорт. Инчхон. Голос Сонхва дрожит. Не потому, что таксист всё ещё пугает его своим недовольным лицом, а потому что он к полёту совершенно не готов. И сколько бы он ни готовился, не подготовится никогда. Ещё и Ёсан трубку не берёт с момента их последнего разговора. «Может, это и к лучшему» Аэропорт Инчхон встречает Сонхва металлоискателями и конвейерами, полными чужих сумок и теперь ещё собственной. Пак проходил через такой контроль много раз в разных местах, но никогда в аэропорте. Волнительно, но не хуже, чем в машине таксиста, который обращался к нему, как к человеку, который как-то раз не уступил ему дорогу. — Главное, чтобы приступ не начался, — в панике Сонхва массирует пальцами горло и продвигается вперёд в очереди, которая незаметно быстро дошла до него. — Вы что-то сказали? — Сонхва даже немного пугается, поворачивая голову и встречаясь лицом к лицу с мужчиной в форме, который, по всей видимости, и задал Паку вопрос. — Нет, вам послышалось. — Проходите. Когда взгляд цепляется за нужный рейс на ярком таблоиде, Сонхва напрягается всем телом и крепче сжимает ладонью ручку своей сумки. Первый его полёт выйдет слишком долгим, и Пак думает, что ему стоило начинать не с таких больших расстояний, а после вспоминает, что вылетать из страны вообще так-то не собирался, потому что не знал и даже не думал, что придётся это делать из-за соулмейта, тире, лучшего друга. Сонхва смотрит в панорамное окно во всю стену и следит за отлётом большого самолёта с рисунком авиакомпании на боку. Выглядит безумно красиво. Паку всегда нравилось смотреть на полёты самолётов, которые в небе подобны огромным птицам. Он никогда не отказывался от факта изящества и великолепия этой картины. Но от страха, к сожалению, тоже отказаться не получилось. — Боишься? — на плечо ложится тёплая широкая ладонь, а до органов слуха доходит знакомый голос, по которому, признаться честно, Сонхва очень скучал. — Боюсь, — «боюсь повернуться к тебе лицом и вновь заглянуть в твои глаза». — Не думал, что ты придёшь. — Как я могу пропустить твой первый полёт, зная, что ты до смерти боишься летать? — Ёсан обходит Сонхва, вставая перед ним и улыбаясь. Пак готов поклясться, что видит в глазах напротив тоску, боль и переживание. Возможно, в них просто отражение собственных эмоций, но нервное поведение Кана говорит об обратном. — Тем более, я посмеюсь хотя бы, а то все говорят, что я грустный в последнее время. — Думаю, это моя вина, — Сонхва опускает голову, замечая, что улыбка пропадает постепенно с лица Ёсана. И совесть берёт верх. Ему стыдно. — Сколько раз я должен тебе говорить, что, когда два человека ссорятся, виноваты оба? Наш ректор мне сказал, что я должен научиться у тебя многому. А мне вот кажется, что всё должно быть наоборот, — Кан строит серьёзное выражение лица, в котором нет намёка на забаву и шутки, однако он быстро сдаётся, подхватывая смех друга. — Прости, что налетел на тебя так сразу. Я просто не готов отпускать тебя на долгое время. Мы же с тобой каждый день проводим вместе, бок о бок. С утра до ночи, да и ночь тоже! А тут… В общем, я просто разозлился. Ещё и ты меня не поставил в известность перед тем, как пошёл билеты брать. — Прости за это. Я должен был тебе рассказать, — «я должен тебе о многом и сейчас рассказать». — Не грусти, мы будем созваниваться и говорить по видеосвязи. — Хотя бы что-то, — Ёсан улыбается и вновь кладёт руку на плечо Сонхва, смотря ему за спину, на таблоид с расписанием рейсов. — Кажется, тебе пора, чувак. Чёрт… Может, я ошибаюсь? Скажи, что да. Честно говоря, Пак очень хочет сказать «да», но понимает, что это будет очередное враньё. Сонхва и так достаточно соврал Ёсану. Ёсан и так не заслуживает того, что преподнёс ему Сонхва. — Нет, Ёсан, ты не ошибаешься. Мне нужно идти на посадку. Кан дёргает Сонхва резко за плечо и крепко обнимает, утыкаясь носом в тонкую шею. Рука Пака соскальзывает с ручки сумки, летящей на пол, и обвивает талию Ёсана, прижимая того ближе к телу. Сонхва закрывает глаза, касаясь губами волос на затылке Кана, и понимает, что ему сейчас сложнее, чем когда-либо. Было бы легче, не будь Ёсана здесь, но он бы не смог нормально лететь, зная, что не попрощался с ним. Нос втягивает родной запах. От Кана пахнет бергамотом, мускатным орехом и немного миндалём: Сонхва запомнит это сочетание навсегда. Оно самое любимое, ведь Ёсан в день покупки этого парфюма опирался лишь на вкус Пака. И это почему-то не может не греть сердце в данный момент. Но его нужно отпускать. У Сонхва впереди посадка на рейс, а у Ёсана Чонхо. У Сонхва впереди несколько месяцев в объятиях приступа, а у Ёсана вся жизнь в объятиях любимого и любящего его человека. Пак жмурится, отгоняя подкатывающие слёзы, и прижимается к другу сильнее. Чтобы ещё ближе, ещё теснее, чтобы впитать его в себя. Он не готов. Но он не может по-другому. Ведь… Когда-то Ёсан говорил ему, что стоит забыть о своём соулмейте, принять тот факт, что он — не тот, кто будет с ним, и стараться жить, не обращая внимания на ежедневный (если не ежеминутный) кашель. Кажется, ему придётся отпустить. — Ну всё, а то ты сейчас заплачешь, — смеётся Сонхва, отстраняясь от Ёсана, но обращаясь, скорее, к себе, а не к нему. — Мне пора. Я буду скучать, Ёсан. — Я тоже буду скучать, друг. Не представляю, как я тут без тебя, — Кан невольно всхлипывает и тянется ладонью к макушке Сонхва, теребя светлые волосы и смеясь. — Вали давай. Не умри от страха в самолёте. Закрывай глаза, если что. И позвони мне, как доберёшься! — Хорошо, мам, — Сонхва хватает сумку с пола и уворачивается от пинка Ёсана. — Пока, чувак, — Сонхва же отвечает лишь губами и отворачивается от Кана, чувствуя, как улыбка сходит с собственного лица.

*****

Сонхва вновь стоит в очереди и скоро он наконец-таки сядет в самолёт. Ему уже не так страшно, но всё ещё немного волнительно. За спиной стоит какая-то всё время ворчащая старушка, кажется, недовольная всем, что её окружает. А перед глазами затылок какого-то старичка, который, видимо, уснул в очереди. Компания у него, конечно, очень интересная, и полёт, наверное, будет таким же. «Ну, хотя бы не скучно будет» — Сонхва! Стой! — Паку, наверное, уже мерещится на фоне стресса, паники, тоски, грусти и прочих отрицательных эмоций, потому что ему кажется, что он слышит голос Ёсана. «Классно, совсем уже с ума сошёл» — Зачем же так кричать? — Сонхва удивлён, потому что та самая старушка, что стоит у него за спиной, тоже слышит голос Ёсана. А может, это кричит кто-то другой, а ему кажется, что это Кан? — Простите, — снова этот знакомый до скрученного живота голос. Он совсем рядом. Ёсан здесь. — Сонхва! Пак смотрит на Кана, который очень быстро оказался перед ним, и пытается проморгаться. Потому что не может он стоять здесь. Этого просто не может быть. — Ты не должен улетать, — у Ёсана отдышка. Он одной рукой держится за бок, а другой опирается на плечо Сонхва. Кажется, бежал, торопился, чтобы успеть остановить улетающего друга. И Пак не знает, как реагировать на его поступок и слова. Он уже улетел. Без самолёта, сам. — Я знаю настоящую причину того, почему ты хочешь уехать. — Чего? — Я всё знаю, говорю, знаю я! Я понял! Дай мне руку, — Ёсан тянется к левой руке Пака, но тот её отдёргивает. Не нравится ему это всё. — Ты дурак? Не дам я тебе ничего. — Дай мне руку, — уже более требовательно. — Да дай же ты мне, блять, эту чёртову руку, Сонхва! Ёсан хватает Сонхва за левое запястье и тянет его на себя, опуская взгляд на безымянный палец. На нём всё так же красуется имя Кана. Изящное, сделанное судьбой имя соулмейта, которое Пак так тщательно скрывал от чужих глаз, сейчас во всей своей красе предстало перед Ёсаном. Кан большим пальцем оглаживает надпись и облизывает приоткрытые губы. Сонхва кажется, что тот совсем не дышит, поэтому не понимает его реакцию. Не такой она должна быть. Сонхва был в ужасе, а Ёсан, кажется, восхищён. — Моё имя на твоём пальце, — тихо проговаривает Ёсан, аккуратно отпуская руку Пака, но поднимая свою. — А на моём — твоё. Ёсан смотрит точно в глаза, стараясь не разорвать зрительный контакт даже морганием. Его поднятая рука слегка дрожит. Сонхва боится прикоснуться к ней, хотя очень хочет пройтись по собственному имени подушечками пальцев. Он надеялся не увидеть это, но сейчас не может отказаться от того, что это лучшее, что он видел и ощущал когда-либо. Лучшее, но разрушающее. — Так значит, мой соулмейт решил сбежать от меня и от проблем, не поговорив со мной? — Ёсан опускает руку лишь для того, чтобы взять ладонь Сонхва в свою. — Ну, и что мы с этим делать будем? «Мы» Посадка пассажиров на борт самолёта номер 9874, рейс Сеул — Манчестер, закончена.