Что было дальше в романе "Евгений Онегин"

*** — Отшила? — спросил муж Татьяны, стряхивая снег со шляпы, да так тщательно, словно в жизни не было более важной заботы. Онегин растерялся. Он ещё не пришёл в себя после отповеди Татьяны. Не успел осознать её категорический отказ, да ещё и в сочетании с признанием в том, что она его при этом любит. А тут ещё и заявляется её муж. Да ещё и с такими диковинными вопросами. — Значит, отшила, — сокрушённо заключил генерал из молчания Онегина. — Это она умеет. И что за барышня? Откуда в ней такая упёртость? Ну ничего, ты, кузен, не расстраивайся раньше времени. Я тоже долго её уговаривал. *** Онегин не мог поверить в услышанное. И стал подозревать, что у него галлюцинации. Что значит «не расстраивайся»?! Генерал что — хочет сказать, что Онегин может на что-то надеяться? На взаимность жены генерала? Бред какой-то. Теперь точно ясно, что болезнь не прошла для него без осложнений. И поделом ему. — Да ты вставай. Присаживайся. Что застыл-то на коленях? — как ни в чём ни бывало продолжал генерал. — Дама всё равно уже ушла, а мне твоё коленопреклонение ни к чему. *** Онегин опомнился и выпрямился. — Садись, говорю тебе, мил друг. Пора нам поговорить обо всём, раз такие дела. Ты прости меня радушно, что я раньше не вмешался. Хоть и видел, что ты страдаешь. Но видишь ли, мой друг, какое тут дело. Ты должен был сам созреть до того, чтобы явиться в мой дом за ответом моей жены на твои письма. *** Онегин понял, что он погиб. Раз князь знает про его письма к Татьяне — значит, дуэли не избежать. Опять дуэль. Какая скука. Но вероятность дуэли и вероятной гибели ничуть не расстроила Евгения. Он почувствовал облегчение. Наконец-то всё закончится. Это не может так продолжаться. Так что лучше дуэль и смерть, чем такая жизнь, как у него. В конце концов это справедливо. Он уже убил Ленского. И должен сам так же погибнуть. Задира Ленский правда сам устроил дуэль, поддавшись истерике. И всё же не надо было его убивать. Надо было целить в воздух… — Да сядь ты уже наконец, — не выдержал остолбенения Евгения генерал. — Я понимаю, что ты не в себе, но не до такой же степени. — Какое оружие вы предпочитаете? — бесцветным голосом проговорил Евгений. — В смысле? — не понял генерал. — Я согласен на любое. Хотя обычно выбор за тем, кого вызывают. Но мне всё равно. — Ты совсем спятил? Ты про дуэль что ли? Бедный мой мальчик! Да ты совсем плох. Какая жалость, что для твоего созревания тебе понадобилось дойти до такого состояния. Но надеюсь, что ещё не слишком поздно. И что ты оклемаешься. Так, выпей-ка вот это. Это для нервов. И в общем укрепляет. *** Онегин подумал, что имеет все основания в такой ситуации опасаться отравления. Но поскольку на этот раз ему всё равно… Что ж, пусть. Даже если это в самом деле отравление. И он послушно выпил содержимое бокала. Оно было горьковатым. Но из букета вкусов Онегин различил только полынь. — Это валерьянка с какими-то ещё травами, — пояснил генерал. — Моя ключница дюже хорошо разбирается в травах. И Татьяну этим тоже поили одно время. — И что теперь? — И как видишь — теперь у неё нервы крепче стали. — Я не об этом. — А о чём? — Как вы намерены поступить? — Ну, а как может поступить честный человек на моём месте? — Отказать от дома… — Да ну тебя с этими условностями. Какие между нами могут быть споры? — Я… писал вашей жене. — Знаю. Она показала мне письма. Ну ты и влип, братец. Я даже не ожидал, что ты можешь так влюбиться. И не поверил бы, если бы лично не читал. — И… что? Мои письма — не повод для дуэли? — Нет конечно. За кого ты меня принимаешь? Чтобы я да стрелялся с другом и братом? Из-за того, что он любит? — Но я твою жену люблю. — Ну и что? Кому, как не мне, понять твои чувства к моей жене. — Я не понимаю тебя. — А что тут понимать? Вас с Таней связывает великая природная сила. Не мне вставать между вами. И вообще — вставать между влюблёнными опасно для жизни. А я ещё пожить хочу. — Она отвергла меня. — Да пустяки. Она всё равно любит тебя. Просто обижена до сих пор. — Ты знаешь, что она меня любит? — Конечно. Она сразу мне это сказала. — Сказала? — Ну да. Ещё когда я посватался. Так мол и так. Люблю другого. И буду век его любить. — А мне сказала, что будет век тебе верна. — Ну правильно. Век любить она тебя собралась, а быть век верной — мне. Женская логика — что ты хочешь. — А как… но почему тогда ты женился на ней? *** — Ну, тут было несколько причин. Во-первых, тогда я ещё надеялся, что она полюбит меня. — А во-вторых? — А во-вторых… я решил так: если не получится влюбить её в себя, то помогу ей обольстить тебя. — Меня? — Да. Я же тебя знаю. И нетрудно было догадаться, что ты будешь сражён контрастом между деревенской девочкой, какой ты знал Татьяну раньше, и светской дамой, какой она умеет быть теперь. Оставалось дождаться твоего визита. Рано или поздно ты должен был вернуться из странствий и навестить чуть ли не единственного родственника, с которым не рассорился из-за твоего резкого нрава. И тогда ты снова встретился бы с Таней в моём доме. И увидел бы, какая она умница. — Она и раньше была умницей. И я отлично это видел. — Но не настолько отлично, чтобы жениться на ней. — Жениться? Да ей тогда 13 лет только было. — Да. Но ты мог дать девочке надежду, что женишься позже. — Я не считал, что могу сделать её счастливой. А обманывать не хотел. — Вот за эту честность я тебя и люблю. Жаль только, что часто честность наоборот внушает к честным людям ненависть. Они предпочитают быть обманутыми и любить обманщиков. В общем, не хандри. Оттает Таня. Вот увидит, что ты любишь её — и оттает. А потом мы тихонько и разъедемся с ней. А там благодаря разъезду нам и развод дадут. А потом уже вы и пожениться сможете. Если конечно ты не передумаешь. — Не передумаю. — Кстати, смотри мне. Если снова за старое возьмёшься — тогда могу и про дуэль вспомнить. — Про что старое? — Не изменяй Татьяне. Если разлюбишь — просто уезжай от неё. Отпусти девчонку. — Куда? — Да хоть ко мне. Я обратно приму её. В качестве официальной жены. Даже если с дитём вашим. Или дитями. Она же мне как дочка теперь. Ну или сестра. Очень я к ней привязался за эти два года, что мы женаты. — А ты сам-то не женишься за время её брака со мной? — Нет. — Не зарекайся. Это дело такое. — Хм… дело в том, что я не смогу жениться на своей избраннице. — А она у тебя уже есть? — Ну да. Есть. Но она не нашего круга. Любить её и заботиться о ней и о наших будущих детях, дать им образование это не помешает. Но во всём прочем… увы, предрассудки сильны. — Граф Шереметьев женился на Ковалёвой-Жемчуговой. — И навлёк на них множество проблем. Так что не буду усложнять жизнь моей избраннице. Она и так не будет знать нужды. — А Таня знает о том, что у тебя есть дама сердца? — Знает конечно. У нас нет секретов друг от друга. Она сама уговорила меня не таить мои чувства от Настасьи. — А сама таит... от меня... — Ну, у вас другая ситуация. — Вы что… втроём живёте? — Да нет, не втроём. Таня мне жена только официально. — Значит… — Да, Таня девочка. Так что… сам понимаешь… поаккуратней там. В общем, не тебя мне учить. — Ты знаешь, что ты святой человек? — Ну будет тебе. Не святее тебя. — Ты же спас меня. Я чувствую себя, как, должно быть, чувствует человек, которому объявили, что казнь отменяется. Я ещё не привык к мысли, что Татьяна свободна… Но у меня уже нет и ощущения, что я вот-вот расшибусь, долетев до дна ущелья. Знаешь, есть такие на Кавказе — дна не видно… — Ты лучше подумай, как с Татьяной поладить. Навыки-то не растерял? — Не знаю… Да и хватит ли их. — Не хватит. И хорошо, что ты это понимаешь. Влюблять в себя Татьяну тебе не нужно — она и так уже любит тебя. Так что твоя задача иная — убедить её в своей искренности. — Да, ты прав. — Я тоже попробую помочь тебе. Я кстати уже просил Таню быть помягче к тебе. Но пока — сам видишь. Лёд. Так что наберись терпения. — Теперь у меня море терпения. Когда появилась надежда. — Ну вот. Просто будь собой, простым и честным малым. Не смотри на неё жалобно или умоляюще. Сделай вид, что готов принять любое её решение, что уважаешь её отказ. Ну, не мне тебя учить. — Да-да… — Мой дом открыт для тебя. Можешь являться на наши собрания. Таня собирает литературно-музыкальную гостиную. Вот и приезжай на них. Там примешь участие в обсуждении балетов да опер. Татьяна отметит твой вкус и внимание к тебе со стороны других посетителей. В этом-то качестве она тебя поди не знает? — Нет. — Ну вот видишь. А там ещё что-нибудь придумаем. — Ты не мог мне раньше всего этого рассказать? — Не мог. — Но почему? Я же чуть не рехнулся от горя. И даже не чуть, раз посмел явиться в твой дом искать объяснения с твоей женой. — А я уже говорил — раньше ты просто не умел любить. И эти месяцы нужны были тебе для того, чтобы научиться. Очистившись от суетности. — И всё же ты уникален. Любой другой на твоём месте сразу дуэль устроил бы, ещё узнав о письмах. — Кто я такой, чтобы из-за бумажек убивать? Да и самому быть убиту есть где, если уж приспичит. Если уж погибать — то за Отечество. А не на дуэлях из-за бумажек. — Не бумажек. А… вопрос посягательства на жену. — Но ты же не обидел мою жену? Тогда и говорить не о чем. И знаешь… ты навсегда останешься для меня моим младшим кузеном. Которого я сначала нянчил, будучи ещё сам подростком. И который потом ухаживал за моими ранами после Бородино и кампании против Наполеона. Это знаешь ли… не те узы, которые можно предрассудками разрушить. — Мишель… а расскажи мне о ней. — О ком? Настасье или Тане? — О Тане. Какая она была в эти два года? — Скоро три. — Ну три. — Ну слушай. Я тут стихи ведь начал сочинять благодаря моим дамам… Вот почитай. Только не смейся. Гремин подал Онегину листок, взятый в стопке бумаг. Онегин внимательно прочитал и повторил: — Она блистает, как звезда, Во мраке ночи в небе чистом… Ты прав, мой брат. Ты совершенно прав… ***