уничтожить

Тик-так, тик-так, тик-так, тик-так, тик-так, тик-так, тик-так. Часы в больничной палате противно стрекочут своими стрелками. Они пугают меня - они как страшная механическая стрекоза, которая села на девственно-белый циферблат-луну и царапает его своими противными лапками. Тик-так, тик-так. Стрекоза мерзко царапается за пыльным стеклом, безвольно опуская лапки вниз. ‪Шесть вечера‬. Я не люблю вечер и цифру шесть. В это время в нашу палату привозят безвкусную больничную еду, которая склизким кусками едва проходит в пищевод и ты буквально чувствуешь, как она падает на дно желудка, разбрызгивая желудочный сок. Я слышу, как из коридора доносится приближающийся грохот тележки, на которой нам везут еду, и перевожу взгляд на нее. Она. О, она. Она лежит на больничной койке, обхватив тонкими белыми руками острые коленки. Мне хочется сломать эти слабые руки, сломать все это существо, которое презрительно молчит на своей койке. Она похожа на тягучий бело-розовый зефир, приторно-сладкий на вкус и противно-мягкий на ощупь. Я хочу ее ударить, но мне мешает женщина с тележкой. О, эти больничные дамы. Мне кажется, эти амбассадоры ада намеренно к нам приставлены, чтобы поскорее вогнать в гроб самых нестабильных. Она громко ругается, наливая в две миски жидкий луковый суп с лапшой - просто отвратительный! Лапша в нем похожа на множество червей, тех червей, которые ползали на свалке Мусорщика у Стругацких. Мне приходится относить ей еду. Каждый раз я ставлю тарелки на ее тумбочку, а перед сном уношу их, нетронутые, вместе со своими. Я не знаю, когда она ест и ест ли вообще. Вот и сейчас я ставлю на тумбочку тарелку с противным серым желе и миску этого ужасного супа. Ни-че-го в ответ. Только взмах коротких светлых ресниц и пустой безжизненный взгляд. Сегодня воскресенье. Сегодня к пустому чаю дали маленькие тыквенные кексы. В прошлый раз они ей понравились - и сейчас она лежит на боку с этим кусочком оранжевого бисквита, роняя яркие крошки на мятые простыни. Я смотрю, как открывается маленький аккуратный рот и кусочки кекса исчезают один за другим. Мне хочется, чтобы она задохнулась. Тогда ее тело будет неестественно изгибаться в агонии, а легкие раздирать удушающий кашель. Я слышу вздох и тихое шуршание простыней. Она лежит уже в другой позе, на животе, повернувшись ко мне лицом. Мне кажется, что она хочет посмотреть на меня - но нет, ее взгляд останавливается на оранжевом бисквите рядом с моим стаканом. Этот опустошенный, вымученный взгляд наводит на меня ужас. Кажется, что у этих глаз нет радужки - так широко раскрылся зрачок в полумраке больничной палаты. Внезапно сквозь тучи, обволакивающие все небо, нёбо, прорывается луч заходящего солнца и падает на ее лицо. О, спасибо, спасительный луч. Она закрывает свои пугающие глаза и отодвигается к дальней стенке. - Ты будешь его есть? - голос высокий, слегка надломленный то ли от усталости, то ли от длительного молчания, - это пирожное, ты будешь его? Меня снова захлестывает желание сделать ей мучительно больно. Она слишком светлая, слишком мягкая и уязвимая для этого отвратительного места. Такие люди не должны жить, они просто не приспособлены к жизни. Я перевожу на нее взгляд. О, как она красива! Эти короткие светлые волосы, взъерошенные и примятые подушкой, болезненно-бледная кожа, сквозь которую просвечивают сосуды на веках. - Нет. Воздух, кажется, застыл в этой затхлой комнате. Я знаю, чего она хочет. Она хочет, чтобы ей предложили забрать его. Но нет, я не собираюсь его ей предлагать. Минута молчания. Одна. Вторая. Тик-так, тик-так, тик-так, тик-так, тик-так, тик-так, тик-так. Я сминаю рукой этот несчастный биксвит, глядя ей прямо в глаза.